АСКЕТИКА ЧУВСТВ

Рецензия на книгу С.К.К. "Монах слёз" (2023)

«Монах слёз» — это дебютная поэтическая книга С.К.К. (Сергея Кудрина), но, само собой, это далеко не работа дебютанта: Сергей занимался поэзией еще задолго до нее, да и составлялась она, судя по тексту, около пяти лет. Книга сразу позиционируется как результат пятилетнего опыта рецепции и реформирования мировых поэтических форм для русскоязычной традиции.
Мне же как поэту и как читателю прежде всего всегда хочется искать в любых работах некую искренность, надрыв и травматичность и отыскать способ, которым автор сублимирует собственную рефлексию, потому что для меня лично это один из самых важных моментов в размышлении о современной поэзии, во многом сдвинувшейся от прямых высказываний и социально-политического контекста.
Композиционно сборник напоминает мне сборку разных тематических циклов, почти все из которых вызвали ту или иную долю интереса и по большей части смогли отразить поэтику автора в своей полноте (а это для книги задача не менее важная). Сами разделы посвящены будто бы разным аспектам образа лирического героя. Первый раздел «Мост на две трети» удачно задает тон книге: это (условно) мир незавершенных конструкций, зыбких состояний и своеобразных природных аномалий, а название (намеренно или нет) становится метафорой всей поэтики С.К.К.
Сам текст здесь находится в состоянии эдакой незавершенности, «недостроенности», что подчеркивается графическим оформлением (многократные повторения псевдонима в разделах, работа со шрифтами и визуалом, отзеркаливание строчек), которое само по себе подчеркивает еще один момент в его поэтике — вот эта работа с графикой будет появляться и в дальнейших книгах автора. Где-то эти приемы выполняют функцию самого оформления, а где-то скорее нужны для подчеркивания высказывания и создания глитч-атмосферы (по крайней мере, я могу ее тут ощутить), так как и технологический процесс, очевидно, Сергею небезразличен.
Такие приемы (отсылающие к традиции русского авангарда и конкретной поэзии) выполняют несколько задач. Во-первых, это графическая репрезентация состояния «расщепленного Я», о котором герой говорит вербально: «расщепленное Я так ходит по своим пятам». Во-вторых, способ радикального остранения, принуждающий читателя к замедленному чтению, к «легализации читательской заминки», как точно подмечает в послесловии В. Бекмеметьев.
Одна из ключевых особенностей сборника — сам жанровый плюрализм автора. С.К.К. работает в широком диапазоне: от моностихов и хайку, напоминающих о традиции имажизма и дзэн-буддийской созерцательности, до больших по размеру стихотворений в прозе, поэзии списка избранных и верлибров.
Верлибры С.К.К. лишены традиционной метрики, но обладают при этом внутренней ритмикой, построенной на синтаксическом параллелизме, анафорах и графическом выделении строк. Автор намеренно избегает красивых образов, предпочитая «речевой реализм». Как точно подмечено в предисловии, образность заменена на интонацию.
Например, в цикле «Горизонтальные знаки вопросов» социальная критика выражена через сухой, протокольный перечень:

На поляне сверкают отходы.
Мешки из-под картофеля,
В них — шифер кусками.

Танхаусы неподалеку
Завалены рухлядью.

Повинных не сыскать.

Здесь экологическая тема (тоже один из лейтмотивов сборника) лишается лозунгов и пафоса, обнажая холодное существование человека среди созданных им же руин. Этот прием работает и в других стихотворениях; возможно, именно это и есть тот самый «речевой реализм», хотя признаюсь, что мне до сих пор трудно определить, что это такое. Грубо говоря, я чувствую, что под этим подразумевается, и вижу это на протяжении всего сборника, но у меня не получается четко сформировать какие-либо (назовем это так) его постулаты и объяснить, чем он является на деле.
Может быть, это и не нужно, ведь мне нравится прежде всего сама загадочность этой книги и то, как автор умеет с этим работать. Предисловие и послесловие здесь так же играют свою роль, но все же за ними читатели видят достаточно холодную, аскетическую (отсюда и название), отрешенную, но парадоксально очень чувствительную ко всему внешнему и более чем рефлексивную поэзию.
Еще одним ключевым вопросом сборника мне кажется составление лирического субъекта. Это не классический лирический герой, а скорее «перформативная сборка», как это принято в постконцептуализме. Герой С.К.К. — «парнишка из Пермишки», философ по образованию, оказавшийся на обочине Петербурга, испытывающий несоответствие между внутренней сложностью и внешней социальной неуспешностью.
Автор намеренно маркирует его топонимами (Пермь — Петербург), субкультурными кодами (хиппи, панки, эмо, зуммеры) и, что наиболее важно, это отражено лексически. В тексте широко используется «словарь замкадовой терминологии» (выражение Бекмеметьева): «чирик», «хахали», «бухлишко», «сотик», «самик». Эта лексика выполняет двойную функцию. С одной стороны, она демонстрирует травматический разрыв между высоким философским дискурсом (герой изучал Хайдеггера) и низкой бытовой реальностью. С другой — она служит инструментом гуманизации, «эгалитарности» (как пишет Бекмеметьев): через просторечие мир вещей и низовой культуры обретает здесь голос.
Сюда подходит упомянутая фраза из цикла «НЭЦКЭ»:

«Клоп постельный паразитирует, в том числе, на образовательной печатной продукции. Так он стремится уберечь человека от многознания».

Здесь слегка комичный образ служит метафорой состояния культуры здесь и сейчас, в которой потребление знания оказывается симулякром, а настоящая рефлексия почти вытесняется.
При этом всем в сборнике много самоиронии. Герой часто подшучивает над собой, отмечает свою «лирическую неудачливость», называет себя «жалким грубияном», «колючим шутником», но в этом самоуничижении проглядывается и что-то трагическое:

Она бахвалилась стихотворением:
«ГДЕ ЁЖ?»
(замечание: это не стих!)

или

Ты впахивал покруче, чем Эрнест Хемингуэй.

или, например, следующее за ним:

Я еле выжил после лирической операции.

Иногда же ирония переходит в нечто подобное:

Я колючий шутник, что не умеет острить. Заунывный музыкант, не сыгравший ни ноты.

Эта прямая отсылка к формуле «невыносимое рыдание сквозь дикий хохот» словно фиксирует принадлежность автора к традиции русской «исповедальной» лирики, пропущенной как бы через фильтр нынешних веяний в поэзии.
Возможно, вся концепция сборки героя раскрывается в финальной части «Олдиночество», где герой, пережив череду предательств, приходит к стоическому принятию себя:

«Я не из тех, кто жалеет о содеянном — поклонник настояще-будущего».

Герой и автор фактически учатся понемногу принимать себя и превращать травмирующий опыт в действительно живую во всех смыслах поэзию.
Несмотря на некоторые заминки при чтении и моменты, где я чувствовал какую-то усталость от этих стихотворений, можно сказать наверняка, что это максимально выверенный дебют. Хотя опять же, стоит ли его так называть? Эта книга уже во многом сформированного и уверенного в своей поэтике автора, который понимает, какие цели он хочет достичь своей поэзией, для чего и почему он пишет.
Так что, может быть, и не нужен тут подробный перечень удач и находок, не нужна никакая рецензия: читатель вполне сам поймет, что это, как минимум, хороший сборник. Нужно просто сказать: вот книга, которая не стыдится своей чувствительности, но и не выставляет ее напоказ.
Думаю, именно это мне и хотелось сказать в первую очередь.