НЕ ЛЕТАТЬ БЕСПОЛЕЗНО

Стихотворения

БЕЛЯЕВ

И окровавлены кусты
Неспешно зреющей рябины.
А. Ахматова

Гортанней солдатских сапог морозная поступь.
Серого безнадежнее снежная бездна.
Пальцы, как четки, перебирают край простыни:
летать поздно – не летать бесполезно,
прозревать сквозь острые ключицы сада
океаны света, если солнце сломалось.
Давай просто посидим рядом. –
Пыталась понять – не понимала:
как в голодную военную мреть
распада осмысленного на доли
приходит ангел
к не умеющему умереть
Доуэлю?

Приходит, на вешалке оставляет черные крылья.
Говорит:
– Перистые, кучевые – погуляем?
Где бы мы ни были, как бы ни жили,
всегда есть свет!
Давай, – говорит Беляев.
Снимает корсет, с обрыва прыгает в гиацинтовую воду. –
Раскрываются жабры, другое дыхание.
А бедное тело –
при стечении лопочущего народу –
выбрасывает из розового и золотого на камни,
покрытые скамейками с листвой лимонной,
вчерашними газетами,
ревущими немо.
Взмахиваешь руками –
и миллионы
людей открывают в себе небо.
Рассматривают принесенные тобой жемчужины.
Засыпают братскую могилу порошей.
А мать в окошко зовет ужинать.
– Иди же, мой маленький,
мой хороший! –
Отвязываешь от аорты
Земли голубой шар. –
В город входят войска,
всматриваются в лица детей автоматчики. –
Шаркает сбившая ноги душа
не разучившегося мечтать мальчика,
слетает на пруд кленовым листом.
На краю простыни негромко постреливают.
Но Доуэля не может остановить ничто.
Доуэль вне притяжения, вне времени.

БОЖЬЕГО ЗВЕРЯ, ГОСПОДНЯ ВОЛКА

Несется на него по снегам под месяцем
великий волк, небывалый, глаза огонь.
И. Бунин

Жертвенным агнцем всегда оказываешься ты сам.
Не волчок за бочок, не лиса за леса...
Через много лет после осени
просыпаешься от толчка –
и в лицо впиваются два горящих зрачка.
Хочется выть. –
Встаешь, наливаешь чего-нибудь выпить.
Он все видит. Ты – маленький.
Бьется луна, как вымпел.
Застревает среди бровей прокуренных, облаков...
Лай собак вдалеке накрывает тоска волков.
И опять стынет осень в крике:
жарко горящий куст,
страшно встретить бога в тебе или искус
в ожидании, что клюет ежедневно печень.
Твой порыв остается неопредмечен
даже золотом и янтарем поры.
Дни несут на костры.
Ты, конечно, уедешь. –
Спросит: «Семестр пропустишь?»
Из морщин можно выткать ковер. Корпускул,
павших ангелов шорохи, желудей?
Никогда, ни за чем, ни за что, нигде
ты встаешь по ночам послушать: дышит?
В полых венах стучатся дожди, по крыше,
не до нас – не до вас – не через тысячу лет
принимая ответ.
В третий раз и в четвертый Рим
говорит: мы все догорим.
Говорит прям в сухую от страха траву: время сеять.
А не зреть, не кричать «живу!» Нам до сена
тоже недалеко.
Мчит состав в молоко. В лимб.
Ни Моисей, ни доктор
не подскажут. Рассыпал сентябрь оптом
неприятностей ворох, листву, злую морось.
Ты к рассвету Пилат. Тщательно руки моешь…
Вместо завтрака видишь – лицо живое.
Пропадают билеты, отпуск на море.
Только ложечку за дед-мороза и за меня.
Не понять?
Выраженье лица выносить за двери, утку.
Поднимаешь мысленно руку, ловя попутку,
чтобы ветер путался в пьяных звуках, травах и волосах.
Снова три на часах.
Снова темень. Не знаю, день ли, ночь ли?
Мать любая всегда остается дочкой.
Оболочки рвутся, связи, бусы, бинты.
Ты не можешь уехать. Можешь уехать ты.
Крики поезда пронимают
до самых жадных жил, до извилин.
За гардиной сияет река автомобилей.
Все б любили, раз так легко. Но любовь – это жертва.
Бог привык к сарказму, метафорам, жестам. –
И рябины горят.
И клены горят в ряд.

И горящие со мной говорят.