ТРОЕ ПЕШЕХОДОВ И ОДИН ВЕЛОСИПЕДИСТ

Рассказ

Крючков дразнить собаку не хотел, но мы с Патроном начали смеяться над ним – он разозлился и первый, сразу же, нагреб из-под ног горсть камней, рассовал по карманам. Мы прошли одну улицу, другую, остановились напротив нужного забора и стали бросаться в него камнями. За забором сперва было тихо, а потом поднялся такой лай, что хоть ватой уши закладывай, зазвенела цепь, на которую собака, по-видимому, была посажена.

– Монстр! – восхитился Патрон, размахнулся и метнул в забор сразу несколько камней, четыре или пять штук. – Чудовище!
Получилась эдакая дробь – вроде барабанной – камни поотскакивали от досок и попадали в высокую траву.
Лай за забором метался из стороны в сторону – также, по-видимому, металась и собака, его производившая, с яблонь повзлетали разом птицы, закружились тревожно над огородами.
А потом скрипнула, открываясь, дверь, и на крыльце показался хозяин – усатый мужик в джинсовой куртке, широкоплечий и скуластый. Точнее сперва показалось велосипедное колесо, потом гнутый по-спортивному руль – а потом уже мужик.
– Палево, – сообщил Патрон.
Мы сбросили камни под ноги и отбежали на почтительное расстояние, к перекрестку. А мужик молча закрыл дверь на ключ, спустил велосипед с крыльца, выкатил за калитку, уселся на него – и ка-ак навалится на педали, ка-ак вывернет руль в нашу сторону.
Обычно мужик – возьмись мы за его забор – грозил нам увесистым кулаком через окно или вылезал на крыльцо без велосипеда и ругался, кричал нам в след страшные угрозы. Поэтому мы даже растерялись, увидев, что он летит на нас – но потом, конечно, сориентировались и дали по пяткам.
Бежали мы в сторону нашей с Крючковым улицы – хотя стоило, наверное, запутывать следы – а Патрон вообще жил на другом конце района и неясно как с нами связался.
Я бежал и думал, что мужик, наверное, решил как бы между делом нас припугнуть – а сам едет в магазин там или на почту, или куда-нибудь еще. Так, наверное, думали и Патрон с Крючковым – но срезав на очередном перекрестке, мы оглянулись и увидели, что на том же перекрестке сворачивает, скрипя по асфальту шинами, и мужик.
– Попали, – сообщил Патрон.
Мы свернули еще раз и теперь бежали уже по нашей с Крючковым улице, и я знал, что ее надо пробежать от перекрестка до перекрестка, игнорируя наши с Крючковым дома – стоящие друг напротив друга – во-первых потому, что не бросать же Патрона, и во-вторых потому, что пусть уж лучше мужик не знает, где мы живем. Мне казалось, что так думают и Патрон с Крючковым, но когда мы поравнялись с нашими домами – я даже увидел краем глаза, что из-за ворот поднимается дымок, а значит, в огороде жгут листву – Крючков выдохнул:
– Я куртку накину.
Он в один миг изменил направление, метнулся к своему дому, взлетел на крыльцо и – открыто там что ли? – исчез за дверью.
– Падла, – сообщил Патрон и зацепился за что-то ногой, насилу не покатился кубарем, выругался и ускорился, видимо, ожидая, что и я его тоже брошу на произвол судьбы, как Крючков.
Я его на произвол судьбы бросать не собирался и тоже ускорился – Патрон посмотрел благодарно, а потом мы оба обернулись и увидели, что мужик вырулил с перекрестка, где-то, по-видимому, замешкавшись, и теперь снова преследует нас.
Я поднажал, Патрон тоже, и улица замелькала мимо нас вместе с палисадниками, гаражами, дядь Валерами, ремонтирующими сизый от времени Москвич, кирпичными стопками и всем прочим, что можно увидеть на улице ближе к вечеру в июне.
Мужик не то что не отставал, но даже и приближался – ехал он молча, тяжело наваливаясь на педали и лежа грудью на руле, глаза его сверкали, а шевелил ли он губами, сказать было нельзя из-за усов.
На следующем перекрестке наша улица вонзалась в широкую и гладкую, точно скалкой раскатанную, автомобильную дорогу. Мы с Патроном кинулись напролом, рискуя угодить под машину – благо машин в те времена было не так много, как сейчас – услышали в свой адрес несколько крепких слов и сигнальных гудков и оглянулись уже на тротуаре.
– Оторвались, – сообщил я, чувствуя, что сердце сейчас переберется из левой стороны грудной клетки в правую.
В моем сообщении не было особенной нужды, Патрон и сам видел, как мужик, подкатившись к дороге, не решился ее пересекать, повел передним колесом из стороны в сторону и затормозил.
– Оторвались, – прохрипел Патрон, белый как фарфоровая тарелка, если фарфоровую тарелку покрыть веснушками.
Мужика же результат погони не удовлетворил – он зыркнул на нас, сверкнул катафотами и покатился по своему тротуару в сторону зебры.
Завороженные мы следили за тем, как мужик добирается до перехода, а затем спешивается и переходит дорогу. Когда он влез на велосипед и снова понесся на нас, мы с Патроном уже бежали, сломя голову, куда глаза глядят.
Глаза почему-то – видимо, ясной стала тщетность бега по прямой – глядели на вытянутые цыганские бараки, темнеющие вдоль дороги.
Цыган было принято бояться и сторониться, но сейчас не было на свете никого страшнее, чем молчаливый усатый мужик, всерьез, вероятно, решивший нас настигнуть.
Вихрем – где я, где Патрон, попробуй разбери – мы с Патроном внеслись на цыганский двор за бараками, неухоженный и завешанный высыхающим после стирок бельем, а потом, повинуясь какому-то общему на двоих порыву – я давно заметил, что в экстремальных ситуациях люди, а тем более друзья, как будто думают одними и теми же мыслями – повинуясь порыву, ошалевшие от страха, совершили небывалый по мальчишеским меркам трюк. Чувствуя на затылках тяжелое – подыши нормально сквозь такие усищи – дыхание, мы по-крючковски сменили направление и ломанулись прямо в бараки, в один из распахнутых черных проемов.
По тесному и темному коридору несся я, хрипя и задыхаясь, а за мной, хрипя и задыхаясь, несся Патрон и как будто подталкивал меня в спину – оно и понятно: если мужик тоже ринется в барак, а его, кажется, вообще ничего остановить не в силах, то беззащитная и узкая спина Патрона для него будет легкой мишенью. По обе стороны коридора светились комнаты, и в некоторых из них мелькали, провожая нас удивленными взглядами, лица цыган, пол коридора скрипел и хрустел под натиском наших подошв, мы то и дело цепляли что-нибудь плечами, это что-нибудь падало с грохотом, и в воздухе повисали облака пыли.
Откуда-то – уж не Патронова ли это мысль? – я знал, что коридор это сквозной – забежишь со двора, выбежишь на улице, и наоборот. И действительно, впереди маячила дверь – и я знал, что если она окажется запертой, мы с Патроном общими усилиями снесем ее с петель, с замков, со всего, на чем она там висит, лишь бы оторваться от погони.
Дверь оказалась не запертой и поддалась с готовностью – а за ней, в ослепительном предвечернем свете июньской улицы нас не то ждал, не то не ждал – глаза у него свернули чуть ли не удивленно – страшный мужик.
В мгновение ока я, выталкиваемый ничего не сообразившим Патроном, втолкался обратно, захлопнул дверь и рванул в обратном направлении. Патрон повалился на пол, я тоже, тут же мы вскочили и, не сговариваясь, бросились по коридору обратно во двор – мимо уже знакомых удивленных взглядов, сквозь пыль и скрип.
Если бы мужик поджидал нас и в этом конце коридора, я бы признал, положа руку на сердце, что он вместе с велосипедом, усами и джинсовой курткой раздвоился и теперь будет до победного зажимать нас, пока не схватит, по беглецу на двойника.
Патрон хрипел так громко, что цыгане, наверное, боялись высовываться из комнат. Я не хрипел совсем – потому, что, кажется, не дышал. Теперь я бежал за Патроном, и моя узкая спина представляла из себя удобную мишень.
– Нету, – всхрипнул Патрон и первым покинул коридор.
Он выпрыгнул на низкое, в две ступеньки, крыльцо и побежал куда-то вглубь двора, подныривая под развешенное белье. Я побежал следом, мы вместе влетели в густо разросшиеся кусты, за которыми вставал забор, ободрались и оцарапались, а Патрон еще и провалился, вскрикнув по-птичьи, по колено в какую-то яму, и я чуть не оторвал ему рукав футболки, помогая выбраться. Когда кусты закончились, мы взлетели на шаткий, из разнокалиберных досок, забор, чуть не опрокинули его и соскочили на той стороне в полной уверенности, что вместе с мужиком нас теперь преследуют все цыгане округи. Не оглядываясь и не разговаривая, мы побежали так быстро, как только могли – откуда силы берутся? – и затормозили спустя три или четыре переулка, потому что обернулись и увидели, что погони нет. А если бы мы не оборачивались, то бежали бы, наверное, до самой Москвы.
– Сдохну сейчас, – прохрипел Патрон, обхватывая себя руками – точно удерживая душу в теле.
Он проковылял до фонарного столба и привалился к нему плечом, я ни к чему приваливаться не стал, а просто согнулся в три погибели и уперся ладонями в колени – и какое-то время сквозь пульсирующую пелену смотрел, как срываются с моего носа и падают на тротуар капельки пота. Патрон сперва просто хрипел, а потом стал еще и похрюкивать – и я понял, что он пытается смеяться. Я разогнулся, присмотрелся к нему – не тронулся ли он умом? – а потом и сам начал посмеиваться, переваривая погоню.
Спустя минуту мы сдавленно хохотали, держась за бока и заворачивая футболки к лицам, чтобы вытереться, а спустя еще одну – совсем отдышались и, не переставая смеяться, зашагали по тротуару героями.
– А Крючков-то, – всхлипывал Патрон, и мы складывались от приступа хохота, останавливались даже.
– А цыгане, – всхлипывал я, подливая масла в огонь.
– А яма, – перехватывал эстафету Патрон.
Насмеявшись до слез, мы оглядели друг друга и пересчитали ссадины и царапины – Патрон здорово ободрал колено, провалившись – а потом зашагали спокойнее и только время от времени фыркали и похрюкивали.
Так мы шагали до тех пор, пока улица не выгнулась дугой и не привела нас к крыльцу продуктового магазинчика со смешным названием «Блины».
Про магазинчик этот рассказывали, что когда-то в нем торговали только блинами – но бизнес, понятно, не шел, потому что на одних блинах не разбогатеешь. Тогда ассортимент заменили на привычный, а вот название почему-то оставили.
– Что по деньгам? – спросил Патрон.
Мы с ним вывернули карманы, посчитались, и вышло, что денег у нас кот. И однако же мы зашли в магазинчик – тесный и сумеречный, пропахший хлебом – и долго изучали прилавки, прицениваясь, а потом попросили продавщицу собрать нам кулек шипучих конфет, самых дешевых из всех.
Продавщица заложила ленточкой книгу, которую читала, и посмотрела на нас удивленно, точно только что заметила. Глаза ее были красные и блестели. Нос у нее тоже был красный и тоже блестел.
– Блин, мальчишки. Чего вам?
– Шипучек.
Мы высыпали монеты в монетницу, а продавщица, шмыгая носом, нагребла в пакет горсть конфет – и устроила на весах, стала то докладывать, то убирать. Потом она осмотрела нас с ног до головы и ахнула:
– Блин, а вы откуда такие… пестренькие?
– За нами мужик гнался, – признался зачем-то Патрон с гордостью.
Продавщица ахнула.
– Какой еще мужик?
– Да местный, – махнул рукой Патрон. – С усами.
И Патрон зачем-то пересказал ей весь наш забег – с цыганами и Крючковым. Продавщица давно отмерила нужное количество конфет и теперь только охала.
– Блин, мальчишки, – расстроилась она. – Что же это такое? Что ему от вас надо было?
Патрон рассказал все, кроме того, что мы дразнили собаку.
– Мы его собаку дразнили, – признался я.
Продавщица сделалась еще грустнее.
– А зачем же вы, мальчишки, его собаку дразнили? – и она горестно покачала головой.
Мы с Патроном зашаркали подошвами по кафелю, заблеяли что-то в свое оправдание, Патрон принялся как обычно пороть околесицу, не относящуюся к делу.
– Нет, мальчишки, – твердо сказала продавщица и шмыгнула носом. – Собак дразнить не надо. Никого вообще дразнить не надо, хорошо?
Мы замялись, потому что обещать никого не дразнить не могли.
– Вы еще вот маленькие совсем, да, – примирительно склонила голову продавщица. – А подрастете и поймете. Я вот тоже, когда маленькая была, ничего не понимала…
– А теперь понимаете? – спросил Патрон.
Продавщица открыла было рот, а потом осеклась и вздохнула.
– Нет, – призналась она. – Так ничего и не понимаю, блин, – она всхлипнула, постучала ярко-накрашенным ногтем по книге. – Поэтому и сижу… вот здесь, – она оглядела магазинчик с жалостью. – А могла бы… Могла ведь…
Она махнула рукой и не договорила. А потом зачерпнула из коробки еще несколько конфет и бросила в пакет, протянула пакет мне.
– Держите, мальчишки. Не дразните больше собак.
Мы забормотали слова благодарности, но продавщица снова махнула рукой, пригляделась к окошку, наполовину загороженному холодильником.
– Как там погода? Дождя не было?
– Нет, – ответил я.
– И не будет, – добавил Патрон.
Продавщица улыбнулась.
– Ну вы метеорологи, блин. Будет дождь, у свекрови давление с утра высокое.
– До свидания, – сказал Патрон.
– До свидания, – сказал я.
– Не дразните собак, – попросила снова продавщица. – Это недостойно.
Она раскрыла книгу, склонилась над ней – и точно забыла про нас. А мы вышли из магазинчика, прошагали несколько переулков и осели во дворе единственного в округе пятиэтажного дома, загнутого буквой Г.
Во дворе – из окон первого этажа – пахло едой, возле песочницы кувыркалась малышня, за столиком под сиренью старики, ругаясь, играли в домино. Мы с Патроном уселись на свободную лавку в самом центре и принялись за конфеты. Каждую конфету полагалось рассасывать до тех пор, пока из истончившихся, царапающих небо стенок не попрет с глухим шипением – которое слышно только тебе, как бы изнутри – начинка. Как только вся начинка выйдет, конфету можно с хрустом пережевывать – и брать новую.
– Шипит, – подтверждал Патрон.
– Шипит, куда ей деться, – соглашался я.
Под конфеты мы не спеша обсудили магазинчик «Блины», добрую продавщицу, одарившую нас сверх веса, вообще все магазинчики округи – и всех продавщиц. Затем мы обсудили Крючкова и цыган, мужика и его собаку, вспомнили и обсудили всех местных собак, выстроили их по степени вредности, вспомнили несколько историй про то, как нас – вместе или порознь – какая-нибудь собака все-таки кусала, Патрон в тысячный раз показал белый шрам на лодыжке – его хватанула забавы ради своя же, прикормленная дворняга, а влетело от родителей не дворняге, а Патрону. Затем мы снова осмотрели ссадины и царапины, которыми разжились, убегая от мужика, поприкидывали, от каких останутся шрамы, а какие пропадут бесследно, поспорили о том, кто из наших может похвастаться самым крутым шрамом.
Пока мы сидели, небо затянуло облаками, оно нависло над двором так, словно прислушивалось к нашему разговору.
– Последняя, – сообщил Патрон и приподнял пакет, на дне которого покоилась последняя конфета. – Ты сколько съел?
Мы пересчитали фантики – каждый свои – и получилось, что конфет мы съели поровну, а эта оставалась вроде как лишней.
– Скинемся, – предложил я. – Чтоб по-честному.
– По-честному не получится, – вздохнул Патрон.
Он всем проигрывал – не знаю почему.
Но скидываться нам не пришлось – потому что во дворе показался Крючков. Издалека он увидел нас и зашагал к лавке, сунув руки в карманы – в карманы ветровки. А когда подошел, сказал:
– Вот вы где. А я вас по всему району ищу.
Патрон скривился и фыркнул презрительно.
– Чего? – спросил Крючков. – Я вон, куртку одевал.
Как бы в доказательство он развел руками, не вынимая их из карманов – получилось что-то вроде крыльев.
– Куртку он одевал, – фыркнул снова Патрон и посмотрел на меня. – Зассал – а теперь еще и не признается.
– Кто зассал? – нахмурился Крючков.
Патрон вздохнул, вручил мне пакет с конфетой и медленно поднялся, встал нос к носу с Крючковым.
– А что, – спросил он, – не зассал? Своим-то хоть не заливай, вон мы с…
Договорить он не успел, потому что Крючков как-то ловко потянул его, повалил на землю, а сам уселся сверху.
– Кто зассал? – просипел Крючков, заворачивая Патронову руку к лопаткам. – Кто зассал?
– Слезь, блин, – крякнул снизу Патрон. – Зачем убегал, если не зассал…
– Я куртку одевал, – повторил Крючков и отпустил Патрона, уселся на лавку. – Мое дело.
Патрон, кряхтя и ругаясь, поднялся, отряхнулся и сел рядом.
– Подвинься, блин, – пихнул он Крючкова в бок. – Расселся.
Крючков подвинулся, спросил, можно ли ему конфету.
– Жри ты свою конфету, – разрешил Патрон великодушно, и только посмотрел на меня, вытянув шею. – Пускай же?
Я махнул рукой – пускай. У меня небо саднило все исцарапанное, а щеки до сих пор пощипывало от начинки.
Пока Крючков расправлялся с конфетой, мы рассказали ему и про бараки, и про яму, и про магазинчик с расчувствовавшейся продавщицей. Крючков слушал, нахмурившись, качал головой и видно было, что он хочет сказать что-нибудь вроде:
– Был бы я с вами, мужику бы этому… ух не поздоровилось бы мужику.
Крючков, наверное, даже представлял, как он выкручивает мужику руку – также, как выкручивал Патрону, а мужик, усы в песке, хрипит и молит о пощаде.
– А с какой это стати она вам конфет сверх весов насыпала? – спросил Крючков, дослушав.
Патрон подбоченился.
– А ей для хороших людей не жалко.
– Мужик, – сообщил я.
Замерев, затаив дыхание, слившись, наверное, с окружающей нас обстановкой – включая ругающихся над домино стариков – мы наблюдали, как мужик в джинсовой куртке катится на своем велосипеде через двор. Поверни он голову – и дело наше было бы плохо, но он ехал, не поворачивая голову, и смотрел перед собой.
И было в его облике что-то странное – как будто прибавилось что-то, чего прежде не было… Или не прибавилось, а…
– Усов нет, – прошептал я.
Патрон с Крючковым присмотрелись и побледнели – и в этот момент мужик, который вот только что был усатым, а теперь стал совершенно безусым, проехал двор насквозь, свернул и скрылся за короткой черточкой буквы Г.
– И как это понимать? – спросил Крючков, точно мы с Патроном были виноваты в пропаже усов.
Мне даже подумалось, что это очень смешно – мужик так старался поймать тех, кто дразнил его собаку, что где-то по пути у него отвалились усы, слетели на дорогу, а он и не остановился даже, чтобы их подобрать.
– Как-как? – передразнил Патрон. – Заехал домой и сбрил, делов-то. А теперь вот вылез и опять нас ищет, бритый.
Мы с Крючковым усомнились в том, что мужик до сих пор может прочесывать район ради нас одних.
– А может, так? – предположил Патрон. – Он такой бреет себе усы, успокоился уже, а кто-то опять давай по забору камнями швырять?
– Вряд ли, – скривился Крючков.
Я согласился – никогда прежде мы не видели, чтобы эту собаку дразнил кто-то кроме нас. Других – да, но эту – только мы.
– А чего гадать? – у Патрона загорелись глаза, он спрыгнул с лавки. – Если можно проверить.
И он сказал, что с нашей стороны было бы справедливо теперь самим погоняться за мужиком – незаметно, конечно – раз он столько времени потратил на погоню за нами. Заодно – если он и впрямь кого-то ловит – можно разузнать, что ждет попавшихся; в том, что мужик может поймать кого угодно, кроме нас, мы не сомневались.
Крючков следить за мужиком не хотел, но мы начали смеяться над ним – и он плюнул под ноги, первый заспешил к выходу из двора.
– Быстрее давайте! – приказал он.
Мужик катился по той же улице, по прямой, не спеша, не наваливаясь на руль – издалека мы видели его прямую спину.
– На другую сторону, – скомандовал Крючков.
Мы перебежали улицу и быстрым шагом двинулись за мужиком, не теряя его из виду, но и не приближаясь. Если мужик сворачивал, мы, сломя голову, бежали к перекрестку, выглядывали и ждали, пока закрытая джинсовой курткой спина удалится. А потом шагали следом готовые в любой момент броситься врассыпную.
– Если запалит, – говорил, сопя носом, Патрон, – если снова за нами дернет, – он смотрел на нас с Крючковым, – каждый сам за себя.
Вероятно, он собирался в случае чего бежать в сторону своего дома, а не наших с Крючковым – но глаза у него горели, и видно было, что преследовать ему нравится куда больше, чем быть преследуемым, настолько, что можно и порисковать.
Мужик не спеша катился по району, глядя перед собой, не оглядываясь и не вертя головой – когда он сворачивал, мы на миг видели его лишенный усов профиль и принимались фыркать и посмеиваться – мужик катился, мы следовали за ним по пятам, а небо между тем все плотнее затягивало облаками, и в конце концов даже заморосил мелкий, по-июньски теплый дождик.
– Накаркала, – сообщил Патрон. – Продавщица.
Крючков, наверное, хотел сказать, что в случае, если дождик перейдет на дождь, преследование нужно будет прервать – но промолчал, а затем набросил на голову капюшон.
Между тем мужик – стало ясно – катился в сторону автовокзала. Катился-катился, и докатился – переехал по зебре дорогу, слез с велосипеда и подошел к низенькому обшарпанному зданию, остановился у входа, под круглыми часами. Посмотрел на них, запрокинув голову. Мы дорогу не переходили, а сместились чуть в сторону, к ларькам – и решили тут и остаться: за ларьки удобно прятаться, от ларьков удобно, если что, отступать, а вокруг еще и толчется постоянно народ, за которым нас поди разгляди.
Крючков подошел к ближайшему ларьку и купил пачку сухарей. Вернулся, зашуршал упаковкой, предложил нам с Патроном.
И мы стояли у ларьков и хрустели сухарями – с чесноком, страшно твердыми, в зернистой приправе – и наблюдали за мужиком, а мужик то топтался под часами, то облокачивался, скучая, на велосипед, то проходил туда-сюда между ожидающими автобуса. Раз или два он с кем-то поздоровался, обменялся рукопожатиями, даже, кажется, перебросился парой слов.
– Куда это он, интересно, – задумался Патрон, чавкая.
И он стал перечислять автобусы – какой во сколько в какую сторону отходит.
– Шерлок, блин, – покачал головой Крючков. – Если с велосипедом, то ждет кого-то.
Патрон сперва обиделся, а потом подумал и согласился.
Дождик не стал дождем, а вообще понемногу иссяк, и даже небо вдали, за автовокзалом, прояснилось, щель в облаках подсветило закатом. Потом облака снова сомкнулись – подул ветер, погнал вокруг ларьков окурки и автобусные билеты. Потом разомкнулись и снова засветились – потом опять сомкнулись. И пока мы стояли – ноги ныли столько стоять, приходилось время от времени отсиживаться на корточках – облака то расступались, то стягивались, небо то светилось оранжево вместе с округой, то гасло, ветер то налетал, то стихал, а мужик все ждал и ждал у вокзала. Приезжал, тарахтя, автобус, из него вываливались пассажиры, разбредались вместе с встречающими, мужик оставался один. Потом понемногу собирались новые встречающие, мужик даже терялся за ними – до следующего автобуса.
Крючков купил еще одну пачку сухарей, потом еще одну – мы объелись сухарей и стали рыгать кто громче, а тетки из ларьков повысовывались из окошек и принялись нас стыдить. Пришлось замолчать.
Наконец, Крючков нахмурился и сообщил:
– Я домой.
Но мы с Патроном стали над ним посмеиваться – и он, стиснув зубы, никуда не пошел.
А потом к автовокзалу подкатился очередной автобус, и из него вышла всего одна пассажирка – но зато какая! Даже от ларьков, через дорогу, было видно, что пассажирка страшно красива – я даже подумал, что она, наверное, актриса какая-нибудь или певица, не бывает, чтобы простые люди были такими красивыми. Также, наверное, подумали и Патрон с Крючковым – я спорить был готов. Она вышла из автобуса, тряхнула своими волосищами, поправила на плече сумку – обычную спортивную сумку – а потом замахала рукой мужику – и мы через дорогу ахнули от того, какая у нее улыбка. А мужик уже шел ей навстречу, катил свой велосипед – и тоже улыбался.
Потом они обнялись и поцеловались, а потом она провела рукой по его лицу – смеясь – видимо, удивлялась отсутствию усов. А он взял сумку с ее плеча и закинул на свое как пушинку.
– Ни хрена себе, – только и сказал Патрон. – Сказал я себе.
Потом мужик придержал велосипед, а она приподнялась на носочки и села на раму, поджала свои длиннющие ноги так, что колени выглянули из-под края юбки, прихватила этот самый край, чтобы за него не цеплялись педали. Мужик влез на сиденье, положил одну руку на руль, оттолкнулся, и велосипед покатился в сторону зебры. Мы вжались в заплеванную стенку ларька, чтобы не отсвечивать, и, выпучив глаза, смотрели, как мужик едет мимо нас на своем велосипеде, а она – такая! – сидит на раме как обычная какая-нибудь тетка и говорит что-то, смеясь, и тоже держится одной рукой за руль, а второй прихватывает край юбки и встряхивает волосищами, чтоб не закрывали лицо.
– Ни хрена себе, – повторил Патрон, когда велосипед скрылся из виду.
Крючков вообще ничего не сказал – точно язык проглотил вместе с сухарями.
Мы перешли дорогу по зебре и послонялись еще немного вокруг автовокзала, позаглядывали в окна тесного и темного зала ожидания. Приехал и высадил пассажиров автобус, похрипел едким дымом – но среди пассажиров красавиц не было, а были одни мрачные мужики с крупными, темными ладонями и неуклюжие тетки вроде нашей продавщицы. Мы прошлись туда-сюда вдоль ограды, перешли дорогу и Крючков купил еще сухарей – мы через силу съели их и пошли по домам.
И потом мы много раз, слоняясь по району, встречали ее – гуляющую с той самой собакой, огромной и лохматой, похожей больше на медведя, чем на собаку. Мы переходили на другую сторону и смотрели издалека, провожали глазами, боялись, что собака узнает нас, вспомнит – и как тогда поводку удержаться в тонкой белой руке? Но собака к нам, кажется, была равнодушна – и не только к нам, но и ко всему вокруг, спокойно и важно она вышагивала рядом с хозяйкой и даже на лай облезлых разных дворняг никак не реагировала.
Патрон как-то остановился и переходить на другую сторону не стал, а когда собака, глазом не поведя, поравнялась с ним, набрался смелости и поздоровался – почтительно, как с учительницей. Она посмотрела удивленно, но потом улыбнулась и поздоровалась в ответ – и Патрон залился краской так, словно у него поднялась температура.

А потом они – и мужик, и она – уехали куда-то и собаку, конечно, взяли с собой. Дом почти год стоял пустым – хоть обкидайся камнями – прежде чем в него заселились новые, ничем не примечательные хозяева. И собака у них была – но тоже какая-то непримечательная, обыкновенная, таких по округе пруд пруди. Мы было попробовали ее дразнить, а она залилась из-за забора визгливым, отрывистым лаем – и ее стало жалко. С тех пор мы, кажется, вообще больше ни одной собаки не дразнили. Я, во всяком случае, не дразнил – а за Патрона с Крючковым, конечно, ручаться не могу.