***

Небо, блекло сереющее в предчувствии рассвета, глотает Конхо Воргеса. Нйир провожает взглядом летокрыл. Вот он пропадает. Пустеет небо, и его пустота пугает – впервые в жизни. Одиночество – тоже, пожалуй, впервые – вдруг стискивает все внутри с такой силой, что хочется скрючиться, лечь на землю и заскулить. «А мне ведь даже умереть не с кем, – думается ему. – Как это, оказывается, грустно». Нйир бегом срывается к самому краю города. Просто надо бежать.
Это всего пара кварталов. Нйир теряет дыхание уже у самого ограждения. Нйир опирается на перила. Заглядывает вниз. Рев ветродуев делает воздух густым и взбитым. Где-то невообразимо далеко расползается серый рассвет; отсветы сигнальных огней скачут по лопастям. Нйир против воли представляет, каково будет падать. Наверно, они пронесутся так быстро, что станет невозможно дышать. Наверно, когда окончательно опрокинется утро, горожане уже будут знать, что оно последнее. Так не бывает, вообще-то. Конец света никогда не случается до конца.
«Я мог бы добраться до первого попавшегося амбара, взять летокрыл и сбежать, – думает Нйир. – Но это будет ужасно. Нет, я же потом покончу с собой. И так, чтоб побольше страдать».
В поле зрения Нйира попадает лесенка, ведущая под брюхо города. Бешено несущийся воздух обтачивает ее. Непонятно зачем Нйир начинает карабкаться по ней вниз, пока не достигает узкого мостика, идущего по периметру края. Огни тревожно мерцают на узеньких проволочных перилах. Как просто оступиться. Как ничтожна стена проволоки-плетенки перед бездонной небесной пропастью. Нйир спрыгивает на мостик и оглядывается. В десяти шагах от себя он видит распахнутую дверь, толстую, со множеством засовов, напоминающих гнилые зубы. Внутри что-то скрежещет. Двери точно не полагается быть вот так открытой. Миф ведет по своей событийной нити. Мифический герой как будто не должен быть героичен, он должен просто быть чутким, чтоб ощущать, куда поворачивает нить. А Нйир чуток.
Он растирает друг о друга ладони, пока между ними не рождается крошечная золотисто-зеленая искорка. Она растет. Она выскакивает из клетки юношеских пальцев. И устремляется в механическое брюхо города. Нйир бросается следом. Эхо шарахается от металлических стен, хрипит, ухает, искажает пространство. Нйир чувствует, как азарт захватывает его, как любопытство оттаскивает его от ощущения скорой смерти. В конце концов, все равно скоро конец. Можно творить все, что угодно. Можно так рисковать, как будто с тобой и правда случается миф.
Поначалу Нйир не чувствует страха, но вот его огонек слабеет с каждой минутой. Глушится близостью городского сердца. Чем слабее огонек, тем Нйиру хуже. Чем хуже, тем острее он предчувствует падения. Ему слышатся отголоски металлического хрипа. Кружится голова. Как будто вестибулярный аппарат чудит. Как будто они уже снижаются пьяными, ныряющими скачками, как будто кренится пол. Как будто Нйир в дурном сновидении, материя которого медленно разрушается и оставляет после себя голодное Ничто. Нйир задыхается. Но почему-то продолжает идти вперед.
До слуха доносится звук бегущих шагов. Нйир замирает. «Откуда тут люди?» Уже близко, и ближе, уже почти вплотную. Нйир не отходит с дороги, потому что не может поверить, что здесь есть люди кроме него. Бегущий чуть его не сшибает. На миг Нйир выхватывает лицо, а потом призрак проносится мимо, припечатав его к стене.
– Ридли! – окликает Нйир и бросается следом.
Огонек гаснет, остается лишь блеклое свечение выхода. Он далеко, и в нем вырезан силуэт бегущего человека. И Нйир тоже бежит, протискивается сквозь густой, большой, острый от хрипов металлический воздух. Удары ног о пол с неестественной силой отдаются в позвоночник. Это бьет по ушам. Силуэт бегущего впереди приближается и вдруг пропадает. Остается только белый провал небес. Нйир не успевает осознать, что он добежал до конца, и врезается животом в хлипкое ограждение. Секунда – и его голова, плечи, руки висят над пропастью. Пол качается. Воздух разражается новым скрежетом. Ноги Нйира отрываются от пола и подлетают выше головы...
Нйир ныряет в пустоту. Он не понимает, как получается, что руки вцепились в какой-то металлической крюк. Но ноги и туловище нещадно треплет ветер, внизу визжит пропасть неба, а плечи выворачивает дикой болью. Там, под ним, ничего нет. Там Ничто. Рукам так больно, потому что Ничто вырывает Нйира из жизни. А падать будет еще больнее. Чем быстрее падать, тем сложнее будет дышать. Мир визжит. Руки немеют. Очень хочется жить. И тогда Нйир кричит.
– Помогите!!!
Ридли Воргес – это вправду он – показывается где-то сверху. Это младший брат Конхо. Белое, как полотно, лицо. Он в ужасе – и он не знает, что делать.
– Вытащи меня отсюда! – орет Нйир, едва не задыхаясь.
А Ридли застывает. Как будто он почему-то не знает, вытаскивать ему Нйира или нет. Это пара мгновений, но за эти мгновения Нйир успевает почти умереть и почти воскреснуть, руки почти выходят из-под его контроля. Нйиру кажется, что он кричит, хотя его зубы стиснуты от страшной боли. Кажется, держат не руки, а этот воображаемый крик.
Ридли Воргес упирается ногами в перекрытия, перевешивается через край и крепко цепляется за запястья Нйира. Ничто сильнее тянет Нйира к себе. Ноги подкидывает, закручивает, хрип ломающегося города словно пережевывает их. Но Ридли сильный, к тому же в полтора раза тяжелее Нйира. И вот оба лежат, тяжело дыша, на узком мостике. Нйир начинает смеяться, пока не понимает, что лицо у него мокрое от слез.
– Фихра тебя дери, – презрительно выплевывает Ридли.
– Как ты тут оказался?
– А ты!?
И в этот момент все погружается во тьму.
– Обесточили, – равнодушно произносит Ридли.
Он встает и, ни слова не говоря, наощупь пробирается к лестнице, начинает карабкаться вверх. Нйир ковыляет следом. Хватается за перила настолько крепко, насколько хватает сил. Когда он выбирается, темнота уснувшего, разом осиротевшего и обезлюдевшего города пугает его. Ридли, красноватый в свете граничных огней, дожидается немного поодаль. У него телосложение брата, но еще не изуродованное жизнью. Очень схожее с Конхо лицо, менее рельефное, более красивое. Только глаза и волосы черны, как воронье крыло. Ему двадцать семь.
Ридли очень хотел бы развернуться и уйти, но теперь он навеки связан с Нйиром. Они боялись одним страхом.
– Спасибо, – Нйир глупо усмехается.
– Не говори ерунды, - кривится Ридли. – Нельзя по-другому.
Ветер заполняет тишину.
– Давай, мне пора, – бросает младший Воргес. Резко, изящно, почти до комичного, как это только он умеет делать, разворачивается и широкими шагами направляется в глубину города.
Выждав с минуту, Нйир ковыляет вдоль границы города пару кварталов, поворачивает и идет к центру.

***

– Отключить все инфраструктуры! – чеканит Конхо. – Кроме больниц. Всю свободную энергию – в аккумуляторы. И мне – отряд аварийной разведки. Мы идем в нулевой отсек.
Маленький кабинет управления заполняется судорожным шелестом и щелканьем кнопок.
– Вы понимаете, что все это не удержит нас в небе? – спокойно произносит главный конструктор.
– Да, – отвечает Конхо, глядя в глаза старику твердо и беспристрастно. – Но мы сможем спланировать, а не разбиться.
– Под нами море.
– При таком ветре мы доползем до череды прибрежных отмелей часа через три.
Главный конструктор коротко кивает.
– Я обращусь к горожанам.
Конхо Воргес чувствует, как с глухой пульсирующей болью эти слова падают ему в голову. Вокруг суетятся его коллеги, разбуженные засветло, едва ли понявшие до конца, что происходит. Конхо чувствует огромную вину перед ними.
– Уже сейчас?.. 
– Мы всегда были честны – будем до конца. 
Конхо склоняет голову в знак согласия и собирается выйти.
– Вы уже отправляетесь? – спрашивает господин Главный конструктор.
– Забегу в архив за материалами.
Старик вглядывается в своего заместителя строго, печально и обреченно.
– В добрый путь, Вир Воргес, – произносит он.
В его голосе вдруг просверкивает что-то очень человеческое и живое. На секунду за белесой пеленой его глаз Конхо почти разглядывает то, что назвал бы душой, если бы слово «душа» не значилось в словарях с пометой «устар». Но это только секунда.
– До встречи, – отвечает конструктор Воргес, почтительно опустив глаза, и выходит.
Коридоры ведут его в филиал Архива при институте. У светлой двери матового стекла уже дожидается кто-то полноватый, невысокий, в нелепом вязаном балахоне. Издалека сверкает на Воргеса круглыми стеклами очков. Конструктор ускоряет шаг. Морщится от болевых прострелов в хромой ноге. Ближе, ближе… и круглое лицо вырисовывается из-под седеющих кудряшек, торчащих во все стороны.
За секунду до того, как поздороваться, Конхо узнает ее, но никак не может вспомнить имя.
– Вы Вир Конхо Воргес, верно? – спрашивает она теплым, но твердым и волевым голосом.
– Да, а вы, простите, архивариус? Как вас зовут?
Архивариус удивленно приподнимает брови.
– Вир Исага Либра, – бросает она и бормочет, открывая дверь. – Спасибо. Обычно никому не интересно, кто я. Пойдемте.
И взгляду конструктора открывается бессчетное множество убегающих ввысь книжных полок. Сплошные ряды светло-серых безликих корешков с номерками. Они заворачиваются в спираль. Архивариус проводит его к столу, отражающему холодный свет лампы – чересчур резко, чересчур беспощадно. На столе лежит несколько таких же серых обложек. Сейчас они в глазах Конхо приобретают громадную ценность – там, на этих чуть глянцевых страницах, может оказаться рецепт спасения его мира.
– Здесь вся информация по нулевому отсеку, – рапортует архивариус. – Как добраться, структура, чертежи, схемы проводки. История. Сориентировать по оглавлению?
– Спасибо, не нужно, – тихо произносит Конхо.
Ему хватает пятнадцати минут, чтоб понять, какая информация необходима. Все это время Исага тихонько стоит подле. Ничего не прошивает. Толстые стекла ее круглых смешных очков испытующе поблескивают.
Конхо просит сделать копию с планов и некоторых чертежей. Когда он поднимает взгляд, упирается прямо в глаза Исаги.
– Что вы? – не выдерживает Конхо.
– Что происходит? – спрашивает она.
Конструктор Воргес глядит в окна очков. Смелые, по-молодому бойкие глаза в кружеве легких морщин. «А смысл мне жалеть ее? – думает Воргес. – Все равно узнает».
– Город обесточен, – говорит он медленно, с болью вынимая из себя каждое слово. – Скорее всего, скоро рухнет на землю.
Страшная тишина укрывает их. Архивариус глубоко вдыхает, медленно и осторожно опускается на стул. Конхо немного знает Исагу. Это человек со стержнем внутри. Она умнее и сильнее, чем кажется в этом своем вязаном балахоне.
– Благодарю вас за сведения, – непонятно зачем Конхо старается вложить в свои слова как можно больше тепла, но получается плохо. – Мы делаем все возможное.
Он скорее выходит. Исага остается один на один с кошмаром, глухо расползающимся внутри. Она смотрит на свои руки в обрамлении отраженного от стола света. «Скоро моих рук не будет, – думает Исага. – И архива моего не будет. И его вот тоже. Как так может быть. За что?» В смерть ей верится сразу. Но от этого только хуже.
А конструктор Воргес и его небольшая группа уже пробираются по подземным каналам города к нулевому блоку. Люди вокруг кажутся Конхо не то призраками, не то отражениями его самого – искаженными, издевательскими. Все чувства и мысли покидают конструктора. Только эхо шагов остается в мире. И биение городского пульса в трубах и проводах. Все вокруг чужое, жестокое и ненужное. Оно не умирает, потому что живым никогда не было, но становится зыбким, ломким, обманчивым, как будто дематериализуется. Хрипы воздуха нагоняют первобытную жуть. Пол покачивается.
Постепенно кромешно темный коридор начинает наполняться трепещущим серебристым свечением. Оно льется из приоткрытой двери вдалеке. Все прибавляют шагу. И вот они уже около двери, вот без промедления открывают ее.
В центре небольшого, но с высокими потолками помещения стоит шестигранная колонна. От нее исходят волны непонятного, но ощущаемого кожей напряжения. Обманчиво тонкая и изящная, она страшна, как молния. Одна из ее граней отстает, точно кто-то приоткрыл дверь. Из щели от пола до потолка сочится бьющее глаза ледяное сияние.
«А что, если нужно просто закрыть грань? – проносится в голове у Конхо. – Источник энергии цел, произошла лишь разгерметизация?»
Забыв о страхе, конструктор стремительно подходит к колонне, равняется с ней, и вдруг грань распахивается настежь, окатив его холодом. В голове успевает проскочить мысль, что такая смерть хотя бы достойной. Но никакой смерти не случается. Свет вырывается на свободу, озаряет все кругом мгновенной вспышкой и исчезает. Остается только легкое мерцание. Конхо обнаруживает себя напротив совершенно пустой изнанки колонны. Стены ее изнутри покрыты тонким слоем чуть светящегося порошка. Кажется, он слабо звенит.
Конхо вспоминает обрывок какой-то абстрактной легенды, в которой нужно было добровольно принести в жертву самого себя, чтоб жизнь людей продолжалась. «Я уже почти умер, – думает он. – Терять мне нечего». Он шагает внутрь. Смотрит вверх, но не видит ничего, кроме шестиугольного потолка. Ничего, кроме шестиугольного пола, внизу. Звенит серебряная крошка. Бессмысленно.
– Ничего нет.
«Оно хранилось здесь, но вырвалось само или украдено, – думает конструктор. – Как бы там ни было, его не вернуть. Города не спасти. Так зачем мы тут? Зачем обманываемся?»
– Возвращаемся, – говорит он. – Мы тут бессильны.
В городском нутре что-то ломается и грохает. Люди вздрагивают. Конхо спешно выводит их наверх, к подобию дневного света.
Их отчет выслушивают с серьезным, тревожным вниманием. Конструктор Воргес отдает распоряжения, садится к группе, высчитывающей траекторию падения, отбегает что-то кому-то подсказать. Все вокруг серое. Серое и ненужное. Бесполезное.
Конхо хочется найти брата, успеть поговорить с ним по душам. Он мучается. Сколько раз говорил себе, что надо выговорить Ридли все: что он ценит его, что ненавидит себя за свою черствость, высокомерность, требовательность, что ему слишком сложно было полюбить, потому что он не умеет. Попросить прощения. Попросить шанс исправиться. А люди суетятся вокруг, им надо от Конхо то одно, то другое. И город все больше стонет.
Конхо кажется, что он вот-вот сойдет с ума. Плохо понимая, что делает, он вырывается из зала и, больно припадая на хромую ногу, спешит на улицу, хоть на секунду глотнуть воздуха, свободного от людских голосов.
В обесточенными коридоре он не замечает выходящую из-за угла архивариуса и налетает на нее. Бормочет: «Простите». И застывает. И она застывает, уперев в него круглые стекла очков. И глаза. Живые, искрящие глаза. Двое людей изучающе оглядывают друг друга. Вдруг оказывается, что они страшно похожи.
– Поразительно, насколько же близко к человеку должна подступить смерть, чтобы он начал жить, – в никуда констатирует Исага.
Она совсем не знает Конхо, но поражается, как глубоко, добравшись до самых черных пропастей души, могут открыться глаза, как они могут гореть и смеяться, хотя человеку сейчас очень больно.
– Вы торопитесь?
– Да нет, – бесстрастно откликается Исага. –Куда?
– Мне надо написать два коротких письма. У вас не найдется апиро?
– Есть блокнот.
– Тогда давайте выйдем на улицу.
Они пробираются на тусклый маячок окна, находят дверную ручку и вырываются в серую свежесть предрассветного города.
Конхо сразу понимает, что не сможет написать всего, что хочет сказать, Ридли, а что писать Нйиру, он даже не представляет. Чужое, безмолвное, непостижимое существо. Поэтому он пишет обоим только, где нужно встретиться, если все обойдется, складывает две лжептицы и отправляет их по ветру. Конхо и Исага остаются наедине с перламутровой предрассветной тишью. Они смотрят куда-то в неопределенное будущее, пытаясь осознать его бесконечность.
Вскоре в затылок конструктора ударяется бумажный самолетик. Он сообщает, что город теряет высоту.
– Мне пора, – извиняющимся тоном произносит Конхо.
– До свидания?
– До свидания.

***

Утро рождается под музыку далекого прибоя. Точно поглаживая заботливой рукой, склонились над крышами разноцветные небеса. Пахнет свежим хлебом. От тени к тени носятся сайгаки-кошки. Бормочет лес, купая в солнце листву, как огромная птица – перья.
Юнку лежит в постели и слушает тишину. Огромное лоскутное одеяло закрывает хрупкое, как это по-особенному, только у подростков бывает, тело. Телу четырнадцать лет. Длинные руки, неуклюже большие кисти и стопы с вытянутыми пальцами, тонкая шея. Крупный нос, почти бесцветные тонкие губы, остренький подбородок. Сомкнутые веки с длинными выгоревшими ресницами скоро откроют большие круглые глаза. Серые, они будто переливаются всеми цветами. 
Одеяло, под которым спит Юнку, она сама сшила прошлой зимой и назвала материнским. Девочка просила у каждой матери гнездовья лоскутки от старых платьев, пока их не набралось достаточно, и потом, когда за окнами пела буря и море швыряло на берег суровое пенное серебро, засела за работу. Теперь каждого, кто спит под этим одеялом, обнимает дюжина ласковых рук. Свою мать Юнку едва помнит.
Вот она просыпается. Наспех умывается и выходит купить к завтраку свежего молока, лепешек и сыру. Ей нужно спрятаться в ткань утренних дел, чтобы не сойти с ума.
Дядя никогда не давал Юнку карманных денег. Во-первых, особенно нечего было давать, во-вторых, не хотел делать из ребенка транжира. Говорил, мол, попробуй сама заработай – тогда и потратишь на что хочется. Поэтому, если девочка хочет купить другу сладкого, начинаются трудности.
Дядя говорит: нельзя путать любовь с состраданием. Говорит: жертвенность глупа, особенно для того, кто жертвует. Этот кто-то, мол, мало что успеет сделать, потому что люди очень быстро разберут его себе по кусочкам. Но до чего ужасно оберегать свою душу от всякого утомления и вторжения, ревностно следить, как бы никто не взял себе кусочек. Жадничать душой – для другого или для дела – так можно никуда ее не вложить до конца дней своих. И важно вот что. В твоих силах вообще никому не помогать и остаться навечно без единого укола досады. Но каким страшным был бы мир, где никто никому не нужен. Так думает Юнку, пытаясь разобраться в огромном мире по пути в булочную.
– Можно мне купить тех кренделей пяток за связку ракушек? – спрашивает Юнку женщину за прилавком. Она дородна, крепка, с бурым от солнца грубым лицом. Лишь в уголках глаз живет доброта, но Юнку ее видит.
– Смеешься? – беззлобно, но грозно протягивает продавщица. – Тебе тут не бартер.
– Но деньги же – ценность? – терпеливо подводит Юнку. Длинные пальцы, как два розовых паука, теребят ракушки.
– Ну и что?
Женщина скрещивает на груди руки, выпачканные в муке.
– И ракушки – ценность, они море помнят, – как маленькой, продолжает объяснять ей Юнку. – Они помнят истории про разные корабли. У меня еще дома засушенные полевые цветы.
– Дались мне твои цветы! – теряет терпение булочница. – Нет времени с тобой базарить!
– Хорошо, – тихонько соглашается Юнку.
Она совсем опускает лицо, чтобы не было не злости, и бесшумно выходит. Осторожно прикрывает дверь. После такого душа немного саднить будет, Юнку знает. Этой женщине никак не получается втолковать, что такое красота. Она слишком усталая и раздражительная. Юнку собирает ей подарки, как будто она в нее влюбилась – все без толку. Не доходит до человека! Даже и не хочет попробовать понять кого-то. Сидит в своей муке, как ежик в тумане.
Юнку все же вешает связку ракушек у входа. Присаживается на корточки и злобно ударяет кулаком в землю – натыкается на камушек, тихо взвывает от боли. Кусает губу. Злоба уходит.
А булочница открывает «кассу» – ржавый короб пятидесяти лет от роду – и визжит, потому что все монеты превратились в полевых мышек и теперь одна за другой разбегаются на волю. И когда они все скрываются, женщина видит, что на дне кассы сквозь последние купюры пробивается курчавая травка.
Гнездовье отстоит от моря, но кусочек все же с ним связан. У самого берега стоит два домика с причалами. Тут в монотонном бормотании прибоя бьются друг о друга лодки, соленые ветра поют о путешествиях. Люди не рыбачат, потому что никогда не позволят себе убить. В море ходят за водорослями и на острова – за саженцами, лечебными травами, кореньями. А еще чтоб говорить со звездами. Море всегда выслушает, приголубит. Ему можно исповедоваться. Трое людей, тут обитающих, строги, аккуратны в своем ремесле, и море они бесконечно уважают. Отец, сын и его друг. Они сейчас режутся в фишечную игру наподобие шашек.
Недалеко в море уходит огромная песчаная коса, скрывающаяся во время прилива. Там серебрится тростник, и кое-где из него проглядывают головы женщин. Они собирают грибы, растущие на тростниковых ножках.
Юнку тоже этим занята, но держится поодаль от остальных. Она едва слышно напевает, пытаясь звучать под стать шепоту волн. Море сегодня тихое, точно затаилось. Можно услышать, как стучат фишки по доске, как переговариваются женщины, как бродит неподалеку большая серая птица.
Все начинается с ветра. Звучание его приобретает жутковатую тревожность. Что-то спряталось среди облаков. Юнку вглядывается в них, пока резь не одолевает глаза, но увидеть так ничего и не может. Ей чудится, бледное невидимое золото падает из облачной массы в море и с бризом доносится до берега.
Природа более чуткая. Из тростника совсем близко от девочки вылетает крошечная черная пичужка и врезается ей в грудь – так спешит. Юнку бестолково смотрит, как трепетное черное тельце барахтается в мелкой воде подле ее ног, потом нагибается, складывает в ладони в лодочку и поднимает его. Пичужка, толком не отряхнувшись, улетает. Почти сразу появляется вторая – с пронзительным свистом проносится мимо. И вдруг весь тростник приходит в движение. Гул, свист, треск крыльев и поломанных стеблей забивают все уши. Люди закрывают лица, прячась от острых перьев. Кажется, ревет весь берег, рвется куда-то, норовит вздыбиться и скинуть с себя людей. Куда делось небо? Птицы врезаются в распростертые рукава, в корзины, путаются в снастях, опрокидывают доску с фишками. Чайки розоватой вереницей расчеркивают дугу залива в вышине. Но их не видно за беснующейся черной тучей. Огромная серая цапля раскрывает во всю ширь свои крылья в паре шагов от Юнку. Она тоже поднимается в воздух, царственно и неторопливо. А девочка, ошарашенная ее появлением, падает на четвереньки в идущий мелкой рябью перламутр моря. Тогда она видит, что горизонт исчез. Облака спускаются, заволакивая край земли. Птицы кружат около одного места на дальнем краю отмели. Туда стремятся стечь небеса. У Юнку сжимается сердце. Ей кажется, сейчас все должно кончиться – вообще все, навечно. Сейчас облака проглотят мир. Все люди станут птицами.
Но случается другое. Облака прорезаются ржавым брюхом летучего города. Сплошные трубы, лопасти, рулевые паруса. Их неестественно хорошо видно. Брюхо страшное, нереальное, не представляемое. Птицы теперь кидаются от него во все стороны. Город плавно, но неумолимо движется навстречу земле. Людям уже видны силуэты его зданий.
Все на земле застывает. Невозможно бояться, бежать, верить или не верить – только смотреть. И из смотрения прорастет вечность.
Волна возмущенного воздуха докатывается до берега и опрокидывает поиски. Поднимаются волны, мечутся камыши. Птицы уже ринулись назад, и теперь снова, роняя перья, помет, разрывая мир оглушительными криками, проносятся меж людей. Женщины на косе хватаются друг за друга, чтоб удержаться на ногах.
– На берег, на берег, скорее! – голосит где-то один из моряков.
Юнку не понимает, зачем на берег. Разве получится? Спасаться? Спасаться можно только от того, от чего можно спастись. Но нельзя спастись, когда падаешь с неба или когда небо падает на тебя.
Юнку снова совсем маленькая. Это еще то время, когда она живет не на земле. Ее отрывают от матери.
Жуткое, беспощадное, неминуемое падение, и за ветром не слышно собственного крика. А они молчат. Мать и отец. Молчат. Они тоже падают, они в последний раз на нее сейчас смотрят – и молчат. И она не запоминает их голоса.
Один из моряков находит Юнку скорчившейся среди тростника. Она кричит, зажав между локтями голову. Моряк хватает девочку в охапку и бежит на берег.
И бежит на берег волна, поднявшаяся с жуткой стремительностью в два человеческих роста, и за ней бегут ее младшие сестры. Песок, деревянные обломки, пена, камыши – сплошное сумасшедшее месиво. И над всем этим кружат птицы. Их голоса-ножи искромсали весь небосвод.