АНТОЛОГИЯ АНОНИМНОЙ ПОЭЗИИ

ВЫПУСК 8

1

* * *

Ма приходит, когда ты тонешь,

понимая, что не всплывешь.

У нее на бедре костяной африканский нож,

на груди – золотое солнце вышито,

радуги и цветы,

а еще – ты,

ты лежишь у нее на груди,

маленькая, словно ягода,

удивляясь, что – зацепилась,

живешь, не падаешь,

что тепло и спокойно, как в детстве,

да нет, когда

темнота обнимала тебя, и несла вода,

мир дышал, содрогался,

вздымался волной, и падал –

но спасать тебя было не надо,

тогда – не надо.

Ма большая, выше деревьев в своем лесу,

говорит: я тебя закутаю, унесу,

положу под зеленой яблоней на траву,

все, что вяжет тебя и путает – оборву.

Расчешу тебе волосы липовым гребешком,

угощу тебя чаем, ирисками, пирожком,

или что ты там любишь –

буше и черничный латте?

А потом все равно верну, принесу обратно.

Потому что ты тоже мама, большая Ма,

ничего, что в груди зима, и вокруг зима,

здесь без нас не управятся,

в этом ведь наша суть –

что ты выше любых деревьев в своем лесу.

Ольга Василевская:

Нечто гетероморфное, бесформенное, мятое, как та самая своя рубашка, что неизменно ближе к телу. Геолокации, времена и границы между лирическим субъектом и объектом стерты напрочь, они – одно целое. Единственное, что выдает автора этого стихотворения с головой, – это подростковое «ма». Дети ведь так любят сокращать слова, они вечно в движении, как ртуть, вечно им некогда, у них нереализованная никогда в полной мере жажда приключений. Отсюда и упоминании о возможной катастрофе утопления и о спасительной (спасательной?) миссии материнства (даже «понимая, что не всплывешь»).
При этом кажется, что автор – женщина достаточно взрослая, уже познавшая и материнство, и опыт вхождения в литпроцесс, пожалуй, из поколения тридцатилетних, уже обвешанных скромными, но блестящими, как елочные игрушки в чужом доме, регалиями, но не успевших слишком высоко задрать нос. Возможно, как и многие ее сверстники, уже вовсю публикуется в разных изданиях и стремится поучаствовать в нескольких мероприятиях одновременно.
Эта поэзия метафорична, найти в ней какие-либо автобиографические моменты – задача почти тщетная. Текст похож на описание символического сна, где вот тебе и африканский нож (очевидно, как символ оборонительной силы), и почти ритуальный липовый гребешок, вызывающий в памяти сразу обрывки всего, что известно о мире славян или смежных с ними народов в дохристианские времена(по этому же ведомству возможно отправить и большую Ма, это то ли Мать Сыра Земля, то ли большая вода, то ли Вселенная или уж совсем просто – Богородица). И тут же чай, ириски (советское детство), черничный латте (и на его месте легко оказался бы любой другой напиток современных охотниц за вкусовыми впечатлениями). И в этом смешении всего и вся главный посыл стихотворения. Помните, что крикнула разгневанная мама Рудольфа в фильме «Москва слезам не верит»? Она сказала, что «времена всегда одинаковые». Я вспоминаю эту фразу, когда вижу, как в литературе, в поэзии появляются неназываемые «вечные темы», особенно – если без философского занудства, назидательности, но с неуловимым привкусом чего-то глубоко личного. Тема материнства и преемственности поколений, понимания и готовности защитить – одна из таких. Всегда для новорожденных мама будет самая большая Ма, выше любого дерева и сильнее любой стихии, и об этом можно будет написать такими словами еще через тысячу лет. Потому что даже сквозь бесспорно современную форму текста у читателя, даже не разбирающегося в поэзии и ни разу не сентиментального, внутри зародится очаг тепла и любви к живой жизни.

Ирина Кадочникова:

Технически все сделано очень грамотно. Посыл текста – светлый, жизнеутверждающий, считывается даже стоическая позиция. Есть дыхание в этом стихотворении, свобода.
Но все же кажется, что это стихотворение написано юным человеком, еще только ищущим свой голос (возможно, это не так, но создается такое впечатление): и слово «ма» подталкивает к такому выводу, и сюжет спасения, и все эти гастрономические образы в третьей строфе – текст очень метафоричный, но метафоры пока ведут к очевидным смыслам. Это красивый текст, он прямо хочет быть красивым – и вот это смущает, ощущается влияние сетевой поэзии образца 2010-х годов (парная рифма, нанизывание глаголов, синтаксис, просодия в целом).
Можно посоветовать автору избавляться от штампов, от избитых метафор: «в груди зима», «вокруг зима», «в этом наша суть». Но вот такие неожиданные образы, как «костяной африканский нож», – весьма самобытные.

2

* * *

разодетого вспышки для
все доносится все доносятся
и налипшего неба тля
копошится на переносице

засыпаю так крепок сон
ползимы и вообще полцарства
все глядят с четырех сторон
и рождается государство

место стычки нельзя простить
место стачки — святое место
боже дай мне совсем остыть
поцелуй же меня невеста

чтобы в дальнем в быту своем
я остался б с тобой но все же
покрывает густой бетон
корка памяти словно кожа

уезжаю прощай мое
недопитое вскользь и порознь
теперь город за мной допьет
и подставит как щеку поезд

Ольга Василевская:

Поэзия если и не должна быть глуповатой, то по крайней мере должна удивлять. Здесь, если что и удивляет, то несоответствие традиционности формы, отсылающей в данном конкретном случае скорее к советской поэзии середины недавно прошедшего века (в первую очередь вспоминается Асадов со своим «Я могу тебя очень ждать...») и довольно современной манеры писать все слова со строчной буквы и «забывать» о знаках препинания. Очевидно, мы имеем дело с лирикой человека достаточно пожившего (годы рождения теряются где-то в семидесятых), но не пожилого, в том числе и ментально. Мужчина этот (а это, несомненно, мужчина), скорее всего, готов экспериментировать со своими творениями, хотя до сих пор не определился до конца, как же лучше ему писать.
В стихотворении автор больше опирается на свое рацио, на экспериментаторское начало, нежели на интуитивное, неподконтрольное, порой, брожение слов и образов в поэтическом сознании.
Если уж и говорить об удивлении, то оно встречает нас с первой же строки. «разодетого вспышки для...». Редкий случай, когда текст начинается не просто с прилагательного, а с прилагательного в родительном падеже. А дальше – с первого взгляда и не поймешь, то ли это инверсия «для вспышки», то ли «для» – это деепричастие (длящиеся вспышки, когда их много подряд, тоже ведь бывают). В таких стихах читателъ сам решает, какой образ увидеть своим внутреннем зрением. Так же, как и решает он для себя, о чем это стихотворение. То ли о стычках и стачках, то ли все-таки больше о расставании с невестой и тягучем в «ползимы» и «полцарства» сне перед дорогой.
Все здесь смутно, и все является не тем, чем кажется. Возможно, автор и вовсе вошел в поэзию совсем недавно, имея 2-3 публикации на малой родине, в глубине души-закоренелый верлибрист, не всегда справляется с ударениями в заданном размере («тЕперь город...»), но отважившийся с недавних пор попробовать на вкус силлабо-тонику. И попробовать удивить и озадачить искушенного читателя.

Ирина Кадочникова:

Сразу же смущает грамматика первой строки, неуместная инверсия: автору тесно в рамках стихотворного размера, из речи уходит естественность. Рифма «полцарства – государства» – ожидаемая и очевидная. То же самое касается рифмы «место – невеста»: слово «невеста» нужно для подрифмовки, логика текста к нему не подводит. Не совсем понятно, что значит «и рождается государство». Второй предлог «в» в первой строке четвертой строфы грамматически не оправдан. Порекомендовала бы автору больше работать над языком.

3

***

Мы причастны любви,
что ревет голосами белух в океане
в тот момент,
когда видим друг друга вдвоем на экране,
когда молимся богу
недолгих, в отеле, свиданий,
отдавая разлуке по видео долгие дани.
Потому что мы смертные люди.
Потому что нас вскоре не будет.
Мы не сосны, не мхи,
не жужжащие пестику пчелы.
Не листов на воде одиночные челны.
Мы приемники
из океана прямых предписаний –
пульсом, пульсом,
и с нотками первых касаний
языка к плоти новорожденного слова.
Это пафос? Быть может.
Но что в нем тако-го?
Если кренится ось,
эпохи из пластика ось.
Если что-то опять там вдали взорвалось.
Здесь спасает и держит над почвой,
как сваи,
что – фантом и в природе чего не бывает:
монолог белизны на окраине утра,
синевой по стеклу мимолетные сутры,
боль и нежность
идущих на убыль мгновений,
когда к морю белухи рванули по вене.

Ольга Василевская:

Автор текста номер три – несомненно северный современный поэт. На это указывают почти неосознанно вплывшие в банальное описание любовной полулегальной связи, окруженные таинственностью и обросшие легендами белухи, а также сосны, мхи, пчелы и даже сваи, неизменно вызывающие ассоциации с Питером. Современность обозначена всеми приметами эпохи цифровых технологий (фото на экране, видеосвязь...).
Автор – очевидно, мужчина средних лет – периодически впадает в пафос, не всегда, возможно, уместный (где-то в середине стихотворения он и сам спохватывается – «Это пафос? Быть может. Но что в нем такого?») и до обидного часто сбивается с ритма. Очевидно, что для него пафос причастности любви важнее законов и техники стихосложения. А еще он, возможно, любитель закольцованной композиции, «ружье» у него стреляет дважды (если по Чехову), уж коль началось стихотворение с белух, так и под конец они покажутся нам мимолетным всплеском.
Стихи кажутся не сильно доработанными, требующими незамыленного редакторского взгляда, но вполне можно предположить, что сей текст уже украсил какой-нибудь провинциальный поэтический сборник.

Ирина Кадочникова:

Много красивых, сложных образов, которые на самом деле ни к чему не ведут. Такая типичная любовная лирика – с накрученными метафорами типа «когда к морю белухи рванулись по вене»: все бы ничего, но при чем здесь вена? Пока это говорение на разрыв аорты тоже в стиле сетевой поэзии образа 2010-х годов. Автор захлебывается словами, и это на самом деле неплохо, но нужно искать свой голос.
Что понравилось? Сравнение листов на воде с челнами. Метафора «монолог белизны на окраине утра».
Что не понравилась? Местами – грамматика («жужжащие пестику»). Местами – банальности («Потому что мы смертные люди», «Потому что нас вскоре не будет», «Мы не сосны, не мхи…»): какая в этих формулах новизна? Местами – абстрактность ради красивости («синевой по стеклу мимолетные сутры»).

4

***

Иссекаю мозоль и мраку шепчу: долой.
– Так уйдем же.
– Уйти легко. Ни слезы, ни вещи,
потому что, когда болит – это зов домой,
это равенства знак
(не венчаны – знать, не вечны).
Знать, истаяло все, как тени сбегают с глаз
по сетчатке. Иссе́чена вьюгами, слякоть смылась.
Не снимая сапог, лечу я в последний раз
сквозь клоповье тепло общаг и барачью сырость,
сквозь дома и сугробов оспины, где с ума
не сойти бы за время слякоти, сдохнув тут же,
башмачок бы в кого не кинуть (кому судьба?)
на крещенский снежок, в крещендо январской стужи.
Снег смеется в окно, в четыре моих угла,
Шепчет в ухо: «я тут, зазноба моя, надса-да…»
как мне вынуть себя настоящую, что ушла
в бесфонарную ночь, в оркестровую яму сада?
Так бывает всегда под вечер и в октябре:
ходишь, смотришь – болит и все.
Там, где, содран с улиц,
Ты стоишь до сих пор, чтоб вспомнила о тебе
И, как будто под плетью, внутренне содрогнулась.

Ольга Василевская:

Этот текст мог бы пополнить какую-нибудь антологию женской поэзии на стыке тысячелетий, если бы таковая задумывалась. И написать бы его могла любая женщина-поэт старше сорока или не ощущающая свой возраст совсем. Этому стихотворению свойственна и тяга к фольклорным мотивам (например, отсылка к известному святочному гаданию с использованием девичьего башмака), и наиболее точно найденные слова и их сочетания, передающую сокровенную женскую боль от невозможности соединиться с любимым, и та самая некнижная философия, которую женщина обретает, пожалуй, только пройдя через эту боль. Сам текст читается, как что-то похожее на заклинание или заговор. В нем звучит та самая «женская энергия», которая так раздражает, будучи упоминаемой в соцсетях.
В тексте все внезапно одушевляется, становится живым и теплым, несмотря на вьюгу, на фоне которой звучит текст. Боль физическая (мозоль, которую долой и поскорее снять сапог) – метафора боли душевной, метафора грешной любви, за которую расплачиваешься болью и скорым возвращением туда, откуда так стремилась.
Одушевленность достигается так же за счет изменения формы некоторых слов. Так рядом возникают «клоповье тепло общаг» и «барачья сырость», даже не «барачная», что было бы обыденно и почти протокольно. «Барачью...», словно за счет этого суффикса сам барак оборачивается зверем невиданным, держащим героиню в плену.
Этот метафорический параллелизм (боль от мозоли – боль от незаконной – «не венчаны – знать, не вечны» – любви), приправленный звукописью («на крещенский снежок, в крещендо январской стужи») и музыкальными понятиями и терминами, выдерживается до конца. И это говорит о профессионализме автора и о его таланте.

Ирина Кадочникова:

Первые 7 строк не впечатлили, а дальше начинается стихотворение. Есть скорость, размах, надрыв, которому верится, оправданный сумбур. Понравилась метафора «оркестровая яма сада» и то, как выстроен мини-сюжет «башмачка»: башмачок этот, конечно, запоминается.
У автора есть свой голос. Мне лично не очень импонирует вот такое открытое говоренье о боли, предсказуемые метафоры («плеть») – хочется, чтобы это было тоньше, более прикрыто. Но стихотворение удивляет интересной, неожиданной образностью, в нем есть явные удачи.

5

***

Мои девочки стали птицами.

Пока я сидела и пестовала,

ощущала себя бесполезной, а после – необходимой,

они выпорхнули из стоптанных лодочек, теплых кофточек-невидимок.

Стали сильными.

Отправились в священный поход за любовью,

и победили.

Мои девочки,

слегка за тридцать, чуть-чуть под сорок –

вообще не меняются:

ни седого волоса, ни единой морщины.

С ними случаются дети, коты, мужчины,

но самое главное –

они сами с собой случились,

и каждое утро улыбаются в зеркале

не кому-то абстрактному, а себе.

Мои девочки,

неужели когда мы тусовались по фестивалям,

шили платья,

влюблялись в патлатых принцев –

мы нашли какую-то правильную таблетку,

заговоренную водицу,

какую-то палку,

которую можно воткнуть в самое сердце

так называемой смерти?

Так что даже когда она приблизится –

мы ее не заметим:

у нас разовьется старческая дальнозоркость,

и мы увидим только холмы и яблони,

и патлатых принцев,

и наши палатки – зеленые с желтым.

Ольга Василевская:

Современный верлибр. В данном случае можно констатировать, что автор, перешагнувшая, очевидно, тот возрастной порог, когда уже принято ворчать про «раньше было лучше», почему-то не ворчит, и даже ностальгический вайб, ворвавшийся в середину текста, не заряжен или не заражен бактерией увядания. Этот текст вполне мог бы прозвучать еще убедительнее, будь он написан традиционным стихом. Потому что сквозь всю лучистость и искристость каждой строки ощущается, что для автора писать верлибром в новинку.
Начало текста, однако, внушает какое-то двойственное чувство. «Мои девочки стали птицами...». Первая моя читательская мысль – это нечто постапокалиптическое, антиутопичное, уместившее в себя какие-то непоправимые последствия катастрофы. Девочки погибли и «стали птицами»? Однако далее оказывается, что все живы и вполне довольны судьбой. Кроме лирического субъекта, которая «ощущала себя бесполезной» и непонятно кого пестовала. Девочек, которым теперь за тридцать и под сорок?
В вопросе о том, кто эти девочки лирической героине автор нас окончательно запутала. С одной стороны, это могут быть дочери, которые выпархивают из стоптанных лодочек, кофточек и отправляются в поход за любовью. Ну, все логично, их мама вполне может быть плюс-минус моей ровесницей.
Но далее оказывается, что именно «мы тусовались на фестивалях, шили платья, влюблялись в патлатых принцев...». То есть предполагаемая мама стирает все следы семейной субординации, поколенческие границы и пускается в отрыв вместе со своими чадами? Или найденная молодой мамой «правильная таблетка» принадлежала ее поколению, но добровольно подарена следующему, чтобы смерть не смела приближаться или чтобы просто никто не понял ее приближения.
В любом случае от этого стихотворения исходит сияние жизни, которая не должна прерываться. И здесь большой привет Василию Вакуленко (он же Баста), который в своей самой популярной композиции поет именно об этом.

Ирина Кадочникова:

Сначала текст читается как банальный, но на строках «которую можно воткнуть в самое сердце / так называемой смерти» с ним происходит что-то неожиданное: он как будто переворачивает сам себя и уже не читается как банальный. Финал прекрасный: в нем разлито вещество поэзии – никакого пафоса, только воздух, глубина, выход на подлинность. И очень удачна финальная строка: «палатки», рифмующиеся со словом «патлатых». В итоге – полное принятие всего – и жизни, и смерти, причем одно незаметно переходит в другое: граница исчезает. Никаких лишних слов, все точно. После такого финала начало текста – «Мои девочки стали птицами» – читается совсем не так, как оно может быть прочитано при первом подступе к тексту. Финал переворачивает начало, как текст переворачивает сам себя.

6

где-то во дворах Бахчиванджи
ливнями мой путь не обложи
свет янтарный в кухне, абажур,
комнату я взглядом обвожу ль,
режу лук ли, чайник кипячу –
ничего от жизни не хочу
просто дожидаюсь, как жена,
с ночи утра, с утра дотемна
что наступит жизнь, зажжется свет,
муж вернется, тишь сойдет на нет,
будут разговоры, беготня,
и запомнят вовсе не меня,
а вот этот яблочный пирог,
половик да вымытый порог
не меня, а мертвую жену
да густую в кухне тишину.

Ольга Василевская:

Традиция женской поэзии в России редко отступала от описания чего-то домашнего, очень интимного, даже если в итоге стихотворение оказывалось патриотическим. Здесь мы имеем дело вот с такой «тихой» женской поэзией, какую писала и ранняя Ахматова, и Вероника Тушнова. В том, что автор с юга нашей страны, сомнений не остается. Одно только название Бахчиванджи вызывает в воображении какую-то удивительную солнечную местность, с виноградниками и тенистыми беседками, хотя возможно имеется в виду улица в Мариуполе или подмосковная станция электрички, названная именем летчика-испытателя с такой вот тюркской фамилией и рожденного опять же где-то на Кубани. В этом стихотворении неистребимо что-то уютное и обнимающее.
Текст светится любовью и жертвенностью изнутри, как лампада-в фоновом режиме. Эту любовь не замечаешь, пока в ней как-будто бы нет необходимости. Оттого и сокрушается автор, что помнить будут даже не ее саму, а то, что она делает для близких, атмосферу дома, которая превратится в «густую в кухне тишину», стоит всему привычному исчезнуть, а лирической героине стать «мертвой женой».
Стихи эти написаны очень просто, без громоздких метафор и тяжеловесной многослойности/многосмысленности, но от этого они еще более пронзительны.

Ирина Кадочникова:

Стихотворение делают две финальные строки, которые заставляют остановиться, перечитать текст. Сначала он может показаться даже очень простым, но потом понимаешь, что все сделано именно так намеренно: быт, в котором человек умирает, выполняя ежедневно одни и те же автоматические действия. По-моему, очень точный и горький текст. Горечь передана без всякого пафоса, поэтому ей веришь.

7

Царапины

Кто мне расскажет,
что процарапано здесь,
на этой поверхности
пахнущей нефтью пластинки?
Какие хрупкие рытвинки,
линии музыки, жизни ли –
летящие в ночь паутинки.
Замуровали на книжной полке
и даже душу не вынули.
Из всех дорожек,
спрятанных в тишине,
мне дороже те,
по которым царапины поперек,
потому что кажется,
это бог,
а не сломанная иголка,
пробежал.
Но музыки не услышать.
Жаль.

Ольга Василевская:

Стихотворение это – самое короткое в данной подборке, но единственное имеющее название. Этот текст представляется гетероморфным внутренним монологом человека, вынужденного подвергать свою квартиру процедуре расхламления по случаю генеральной уборки или даже переезда. Мы ничего не знаем о лирическом субъекте, герое – как его ни назови – этого поэтического текста. Стерты все гендерно-возрастные приметы, невозможно так же ничего определенного сказать об авторе. Ясно только, что он достаточно взрослый, заставший еще Советский Союз и имеющий представление о том, как выглядит старая виниловая пластинка. Но все еще достаточно молод, чтобы проявить свойственное своему возрасту любопытство (или его остатки) и попытаться воспроизвести найденный раритет. Однако безуспешно («Но музыки не услышать. Жаль.»)
Поэт, очевидно, усматривает в каждой вещи предмет для исследования. Исследования прежде всего движений души ее владельца. Под пристальный взор попали именно царапины, вынесенные в название. Они тоже могут о многом рассказать, например, о том, какое произведение прослушивалось чаще всего. То же, что невозможно объяснить, что-то не укладывается в использование предмета по назначению, но явно заинтересовавшее, автор относит по ведомству высших сил («потому что кажется, это бог, а не сломанная иголка, пробежал…»).
На первый взгляд стихотворение написано легко, возможно, в один присест, и почти лишено присущей современной поэзии сложности образов. Однако, где-то в середине текста проглядывают зачатки сравнения жизни с музыкой, недаром эти слова написаны через запятую. Это, конечно, немного вторично, в мировой культуре уже бывали сравнения жизни с джазовой импровизацией. Однако, поверим, что поэт дошел до этого самостоятельно.
Для меня данный текст о том, что жизнь удивительна как раз тем бесподобным хаосом, который творит музыка, человеческая душа и простая вещь, найденная случайно в глубине шкафа. А случайностей, как известно, не бывает. Старая пластинка – как метафора самой жизни и души, на которых Вселенная оставляет свои царапины – всегда индивидуальные и неповторимые.

Ирина Кадочникова:

Текст красивый, метафоричный, целостный, не натужный, но, на мой взгляд, ни к чему не ведущий. Как будто автор хочет удивить – но удивить не получается: пока не удалось выйти на что-то более серьезное. Самые удачные для меня строки – вот эти: «это бог, / а не сломанная иголка, / пробежал».