МИКСТУРА ПЕРЕВОСПИТАНИЯ

Я живу в новосибирском Академгородке в Верхней зоне. Не знаю, почему она называется Зона. Колючей проволоки тут нет, и попасть к нам можно свободно. Тут много деревьев, мало машин и полным-полно волшебников – они существуют на самом деле, я имею в виду ученых, которые работают в научно-исследовательских институтах, разумеется, волшебных.

Наверное, из-за свободного доступа в такое прекрасное место – тут ведь не только лес вокруг, тут и пляж есть, и люди интеллигентные на улицах, и студенты университета повсюду шныряют вместо гопников с кастетами, – сюда понаехали люди с деньгами, которые никакого отношения к институтам не имеют. Поэтому волшебники, люди без денег, живут в других местах, снимают там жилье подешевле и добираются на работу автобусами. А мне повезло – мне дали общагу недалеко от моего института и забыли про меня, а квартиры, которые понастроили «для ученых», продали кому-то, кто может их купить. Я-то все равно не мог купить квартиру – мне повезло, что из общаги не гнали.

Институтов у нас больше тридцати. Волшебство тут настолько обыденно, что никто его за волшебство не считал – мы просто все вместе, сообща, каждый по капельке, меняли мир, как это делали до нас – создавали колесо, самолет, ракету, атомную бомбу.

Как-то раз в нашем институте сменился директор. Новый назначил себе новых заместителей, и началась у нас новая жизнь. С нас стали требовать какой-то невероятно подробный отчет о проделанной работе, запретили нам курить на лестничных площадках, принудили ставить прививки от ковида и заставили нас ходить на работе в масках. Эти глупые бюрократические мелочи отвлекали от работы, но не сильно. Пусть забавляются, думали мы, лишь бы не мешали работать.

Кроме всего прочего, нам поставили новую охрану на вахте, сущих барбосов, и ввели нормированный рабочий день – мы отныне должны работать с девяти до ше-сти, и ни минутой больше. И объяснили нам, что это есть мера против террори-стических актов. То есть я, по наступлении шести часов вечера, по их версии, могу запросто отложить свою дневную леги-тимную работу в сторону, достать, озира-ясь по сторонам, из ящика разноцветные проводки, скрутить из них бомбу и устро-ить теракт? И вот в тот день, когда ввели это новшество, сижу я на работе и зани-маюсь очень важным делом – заменяю ядро в коде. По степени серьезности и нервности можно сравнить это непонят-ное дело с понятным, например, с опера-цией на сердце: хирург вскрывает груд-ную клетку, достает старое сердце, отсо-единяет его от организма, в другой руке у него новое сердце, работа чрезвычайно напряженная, требует полной концентра-ции умственных сил, если что-нибудь не так сделаешь, если дрогнет рука, то паци-ент умрет… и тут в операционную вламы-вается охранник и орет: «Рабочий день до шести. Выметаться всем живо!» Я просто не поверил, что так может быть. Навер-ное, он новенький, подумал я, наверное, он раньше работал охранником обще-ственного туалета или чего-нибудь похуже и потому еще не усвоил наших порядков. Я сказал, чтоб он закрыл дверь с той сто-роны и не мешал мне делать мою науку, что я намерен остаться на ночь, так как работа у меня тяжелая, и пусть он больше не приходит и не отвлекает меня. Охран-ник начал настаивать на своем. «Рука» у меня дрогнула, я поплыл, перестал пони-мать, что надо делать с кодом (хирург по-терял скальпель и кровь брызнула из всех сосудов, аппарат издающий звук пульса пациента сменил ритмичное бодрое пи-канье на фатальный комариный вой, все кончено, операция не удалась). Я сорвал-ся, я начал кричать на него, я – весом в сто килограммов не жира, а мяса – вско-чил с места во весь свой двухметровый рост и толкнул его, плюгавенького, за дверь, и бабахнул ею. А этот барбос отво-ряет ее обратно и снова начинает мне что-то важно вещать, теперь уже угрожает, якобы он вызовет спецназ, меня увезут в участок за нарушение режима работы важного объекта, то есть института, в ко-тором я вчера еще работал совершенно спокойно всю ночь, ушел под утро, про-стившись с милой бабушкой-вахтершей, и снова пришел на работу в три часа дня. Я рванулся к заместителю директора. Его на месте уже не оказалось. Эти новенькие на работе после шести не бывают.

Я пришел на следующий день, секре-тарша замдиректора назначила мне вре-мя приема, чего раньше никогда не быва-ло, раньше к самому директору можно было зайти почти без стука и в любое время. Правда, ночами его, старого доб-рого нашего директора, можно было встретить редко. На приеме я пожаловал-ся на охранника, но вместо того чтобы встать на мою сторону, заместитель ди-ректора начал мне говорить, что все пра-вильно, что охранник действует по ин-струкции, что это приказ директора, а то пятнадцать лет назад одного ученого у нас нашли на рабочем месте мертвым и он уже вовсю вонял, потому что пролежал в кабинете неделю (это правда – старень-кий был, одинокий, ударил инфаркт, про-лежал пару дней один в кабинете, по за-паху-то и нашли, а так бы до сих пор зар-плату ему начисляли – но ведь это пятна-дцать лет назад было!). И вообще, сказал зам, вся страна так работает с того самого времени, как ввели восьмичасовой рабо-чий день, то есть в Советском Союзе это все началось, а мы тут как-то все отстаем, и из его слов выходило, будто мы в инсти-туте немного глупые и поэтому с первого раза не понимаем. Я проглотил и попро-сил сделать для меня исключение и поз-волить мне работать по ночам. Он спро-сил, на каком основании. Я ответил, что я сова и мне лучше работается по ночам. Он сказал, что это не является основани-ем. Я поинтересовался, что же тогда явля-ется основанием. Он сказал, что за ноч-ную работу, согласно законодательству, институт должен доплачивать. Я сказал, что готов подписать любую бумагу, в ко-торой отрекусь от всех доплат всех зако-нодательств мира, что, в конце концов, договор со мной заключен на одну деся-тую ставки и я по этому договору должен находиться на работе четыре часа в неде-лю, а я фактически нахожусь на работе сорок пять часов в неделю (пять дней в неделю по девять часов, согласно новов-веденной нормированности рабочего дня), и по вышеупомянутому законода-тельству мне также надо доплачивать, но никто почему-то не доплачивает, и, стало быть, все точно так же нормально должно получиться и с ночной работой. Он ска-зал, что наш разговор беспредметный и что ему некогда. Я вышел из кабинета и тут же захотел создать микстуру перевос-питания – такая вот у меня родилась меч-та, я родил ее прямо под порогом кабине-та замдиректора.

Живо представил я себе, как неза-метно наливаю этому прекрасному чело-веку в чашечку с его дурацким кофе, све-жезаваренным губастой куклой-секретаршей, капельку прозрачной жид-кости из пробирки, он выпивает, глаза его вдруг наполняются слезами, он начинает плакать и сопереживать волшебникам, начинает их уважать и любить, начинает любить науку и перестает выслуживаться перед начальством, перестает бездумно и рьяно исполнять феерические по своему безразличию к сути дела приказы сверху – бюрократ проклятый – и перестает ме-шать нам работать, и начинает, наоборот, помогать и участливо спрашивать, может, нам чего-нибудь нужно для работы, и ста-рается раздобыть необходимое и порадо-вать нас. Но жидкости у меня такой не было. А рука бы не дрогнула, нет. Еще и секретарше бы плеснул, и охранникам, и тем, кто в Москве придумывает те форму-ляры, что жаждут исполнить наши ис-полнительные институтские администра-торы, дабы где-то в Москве некий очко-втиратель отчитался, что не сидит сложа руки, что якобы, сочиняя свои формуля-ры, обеспечивает результативность науки, террористическую и пожарную безопас-ность, увеличение зарплаты рядовых уче-ных и их здоровье.

Через несколько дней наступила суб-бота, я, как всегда, пошел на работу и на крыльце института увидел группу коллег, таких же сотрудников института. Все, ко-нечно же, знакомые лица, все волшебни-ки. Один старенький, но еще вполне жи-вой доктор физматнаук, который двадцать лет назад уже был стареньким и учил ме-ня-студента, и был моим кумиром, и остался им – скреб своей куриной лапкой стеклянную входную дверь, а за стеклом стоял барбос-охранник в черной форме и шевелил из стороны в сторону белым ли-цом на черном фоне неосвещенного фойе (белая рожа в черной пустоте), давая нам всем понять, что суббота день нерабочий, и никого он пускать не собирается. И не пустил. Мы простояли час. Курили в за-прещенной зоне (ближе пятнадцати мет-ров от входа), обсуждали научные ново-сти. Подходили еще волшебники, тоже скреблись, тоже безрезультатно.

На следующий день, в воскресенье, ноги сами принесли меня к рабочему крыльцу – я просто, сидя дома на стуле, задумался на минутку, а очнулся от того, что дергал закрытую институтскую дверь. Никого перед дверью не было, и я по-скребся. Белая рожа в черной пустоте не пустила меня. На обратном пути я встре-тил одного за другим трех коллег с отре-шенным зомби-взглядом. Заступая им путь, я возвращал их в реальный мир и сообщал, что на работу меня не пустили. Они благодарили и шли дальше – пытать свою собственную судьбу. Глядя на них, я припомнил, что, кажется, когда я сам шел на работу, мне тоже кто-то встречался и что-то говорил про воскресенье и закры-тую дверь.

В понедельник я пошел на прием к новому директору. Объяснил ему, что эта новая охрана неправильно понимает свои обязанности, что старенькому доктору наук вообще-то тяжело ходить, а он по милости охраны сходил в субботу на ра-боту зря. Но директор радостно рассмеял-ся и с искренним удовольствием отметил, что это очень хорошо, что я ему это рас-сказал, теперь он знает, что охрана рабо-тает как надо. Я вышел от директора и, не теряя ни минуты, принялся претворять в жизнь свою мечту.

Знаю, найдутся такие, скажут, нельзя это – нельзя перевоспитывать микстура-ми. Надо якобы с самого начала, с рожде-ния, правильно воспитывать – в детском саду, в школе, в семье. А если не получи-лось, если не учился человек как следует, или родители ему достались не такие, или попал в дурную компанию, если непра-вильно воспитался, то перевоспитывать можно тюрьмой, телевизором или газе-тами, или интернетом с фильмами… а те, кто помнит древние времена, уверены, что можно перевоспитывать и книгами – До-стоевским и Толстым, Лесковым и Пуш-киным. Но микстурами – это якобы нель-зя, это нарушение свободы, это противо-естественно или безнравственно, и все в таком роде. Я на это ответил бы: «Нет, можно».

Замысел мой состоял в том, что от-ношение к окружающим зашито в генах, и надо только найти нужный участок гена и вклеить на это место любовь к людям, из эгоиста сделать альтруиста – если сравнить человеческий геном с книгой, то задача бы ставилась так: найти нужную страницу, вырвать ее и вклеить на это ме-сто страницу с правильным текстом. А ес-ли человек уже относится к людям хоро-шо, то эта операция никак на нем не отра-зится.

Как доставить нужный кусочек в клетку и как вставить нужный ген на нуж-ное место, это уже известно – этим зани-маются генные инженеры. Мне остава-лось только определить нужный участок гена и то, что именно нужно туда вклеить.

Опыты я проводил на себе. Страхо-вал меня один аспирант, которого я по-святил в свою работу на тот случай, если я ошибусь фатально.

Несколько раз я действительно оши-бался – во мне происходили генные мо-дификации, которых я не планировал. То становился сверхчувствительным и начи-нал плакать от Бетховена, то агрессивен, и тогда я не мог удержаться и шел вече-ром драться с гопниками – на Первомай-ку. Под конец для проверки я уже осо-знанно вклеил себе «подлеца», и мне по-том стоило большого труда уговорить себя принять правильную, заранее приготов-ленную микстуру и стать обратно хоро-шим человеком.

Микстуру перевоспитания я создал и напоил ею и администрацию института, и всех секретарш, и всю охрану вместе с начальником охраны.

Охрану нам поменяли на старую – вернули нам наших милых бабушек-вахтерш, так что зря я мучился и напаи-вал барбосов в черной форме. А курить разрешили вообще в кабинетах, как было до меня, еще в СССР.

Вскорости меня пригласил замди-ректора и предложил мне служебную квартиру, но я отказался – привык уже к общаге, да и есть люди, которым квартира нужнее. И зажили мы как прежде – душа в душу с администрацией.

Как-то раз мой аспирант попросил у меня немножко микстуры. Я не стал спрашивать куда она ему нужна, дал так. Потом он попросил еще, потом еще…

А через полгода в Академгородке начали сажать директоров институтов и завлабов. Одни, как оказалось, воровали государственные деньги, другие продава-ли родину, разбалтывая научные секреты нашим врагам… кто-то сел за коррупцию и взяточничество, кто-то убежал за гра-ницу из-за недостачи. Нашего посадили за кумовство – он, подлец, на работу при-нял жену, сына и жену сына и платил им всем зарплату.

Академгородок сотрясался от подоб-ных новостей. Регулярно работала сто-личная ФСБ, министерство образования и науки присылало различные комиссии и проверки. Где-то через год у нас переса-жали почти всех, даже ректора универси-тета. Новых директоров не назначали, по-этому директорские функции исполняли «временно исполняющие обязанности» (врио).

А меня выгнали из общаги. Что-то там у меня оказалось неправильно – вы-яснилось, что по закону мне общага не полагалась.

Снимать квартиру мне было не по карману. Но я узнал, что общагу дают охранникам. А тут еще наукой стало заниматься неинтересно – эти ВРИО совсем нас измучили. Поэтому я уволился из института и пошел в охранники. Сейчас охраняю институт. Но не свой, а соседний. В черной форме с белым лицом – не пускаю никого на работу по выходным и праздничным дням.

Сижу один на работе, разгадываю кроссворды, пью чай и думаю: надо было сделать мою микстуру заразной, чтоб альтруизм передавался как болезнь, воздушно-капельным путем, чтоб до Москвы дочихнули этот альтруизм, чтоб по всему миру его разбрызгали. Я ведь мог. Пожалел чего-то… из соображений безопасности.