МИКСТУРА ПЕРЕВОСПИТАНИЯ

Я живу в новосибирском Академгородке в Верхней зоне. Не знаю, почему она называется Зона. Колючей проволоки тут нет, и попасть к нам можно свободно. Тут много деревьев, мало машин и полным-полно волшебников – они существуют на самом деле, я имею в виду ученых, которые работают в научно-исследовательских институтах, разумеется, волшебных.

Наверное, из-за свободного доступа в такое прекрасное место – тут ведь не только лес вокруг, тут и пляж есть, и люди интеллигентные на улицах, и студенты университета повсюду шныряют вместо гопников с кастетами, – сюда понаехали люди с деньгами, которые никакого отношения к институтам не имеют. Поэтому волшебники, люди без денег, живут в других местах, снимают там жилье подешевле и добираются на работу автобусами. А мне повезло – мне дали общагу недалеко от моего института и забыли про меня, а квартиры, которые понастроили «для ученых», продали кому-то, кто может их купить. Я-то все равно не мог купить квартиру – мне повезло, что из общаги не гнали.

Институтов у нас больше тридцати. Волшебство тут настолько обыденно, что никто его за волшебство не считал – мы просто все вместе, сообща, каждый по капельке, меняли мир, как это делали до нас – создавали колесо, самолет, ракету, атомную бомбу.

Как-то раз в нашем институте сменился директор. Новый назначил себе новых заместителей, и началась у нас новая жизнь. С нас стали требовать какой-то невероятно подробный отчет о проделанной работе, запретили нам курить на лестничных площадках, принудили ставить прививки от ковида и заставили нас ходить на работе в масках. Эти глупые бюрократические мелочи отвлекали от работы, но не сильно. Пусть забавляются, думали мы, лишь бы не мешали работать.

Кроме всего прочего, нам поставили новую охрану на вахте, сущих барбосов, и ввели нормированный рабочий день – мы отныне должны работать с девяти до шести и ни минутой больше. И объяснили нам, что это есть мера против террористических актов. То есть я по наступлении шести часов вечера, по их версии, могу запросто отложить свою дневную легитимную работу в сторону, достать, озираясь по сторонам, из ящика разноцветные проводки, скрутить из них бомбу и устроить теракт? И вот в тот день, когда ввели это новшество, сижу я на работе и занимаюсь очень важным делом – заменяю ядро в коде. По степени серьезности и нервности можно сравнить это непонятное дело с понятным, например, с операцией на сердце: хирург вскрывает грудную клетку, достает старое сердце, отсоединяет его от организма, в другой руке у него новое сердце, работа чрезвычайно напряженная, требует полной концентрации умственных сил, если что-нибудь не так сделаешь, если дрогнет рука, то пациент умрет… и тут в операционную вламывается охранник и орет: «Рабочий день до шести. Выметаться всем живо!» Я просто не поверил, что так может быть. Наверное, он новенький, подумал я, наверное, он раньше работал охранником общественного туалета или чего-нибудь похуже и потому еще не усвоил наших порядков. Я сказал, чтоб он закрыл дверь с той стороны и не мешал мне делать мою науку, что я намерен остаться на ночь, так как работа у меня тяжелая, и пусть он больше не приходит и не отвлекает меня. Охранник начал настаивать на своем. «Рука» у меня дрогнула, я поплыл, перестал понимать, что надо делать с кодом (хирург потерял скальпель и кровь брызнула из всех сосудов, аппарат, издающий звук пульса пациента, сменил ритмичное бодрое пиканье на фатальный комариный вой, все кончено, операция не удалась). Я сорвался, я начал кричать на него, я – весом в сто килограммов не жира, а мяса – вскочил с места во весь свой двухметровый рост и толкнул его, плюгавенького, за дверь, и бабахнул ею. А этот барбос отворяет ее обратно и снова начинает мне что-то важно вещать, теперь уже угрожает, якобы он вызовет спецназ, меня увезут в участок за нарушение режима работы важного объекта, то есть института, в котором я вчера еще работал совершенно спокойно всю ночь, ушел под утро, простившись с милой бабушкой-вахтершей, и снова пришел на работу в три часа дня. Я рванулся к заместителю директора. Его на месте уже не оказалось. Эти новенькие на работе после шести не бывают.

Я пришел на следующий день, секретарша замдиректора назначила мне время приема, чего раньше никогда не бывало, раньше к самому директору можно было зайти почти без стука и в любое время. Правда, ночами его, старого доброго нашего директора, можно было встретить редко. На приеме я пожаловался на охранника, но вместо того чтобы встать на мою сторону, заместитель директора начал мне говорить, что все правильно, что охранник действует по инструкции, что это приказ директора, а то пятнадцать лет назад одного ученого у нас нашли на рабочем месте мертвым и он уже вовсю вонял, потому что пролежал в кабинете неделю (это правда – старенький был, одинокий, ударил инфаркт, пролежал пару дней один в кабинете, по запаху-то и нашли, а так бы до сих пор зарплату ему начисляли – но ведь это пятнадцать лет назад было!). И вообще, сказал зам, вся страна так работает с того самого времени, как ввели восьмичасовой рабочий день, то есть в Советском Союзе это все началось, а мы тут как-то все отстаем, и из его слов выходило, будто мы в институте немного глупые и поэтому с первого раза не понимаем. Я проглотил и попросил сделать для меня исключение и позволить мне работать по ночам. Он спросил, на каком основании. Я ответил, что я сова и мне лучше работается по ночам. Он сказал, что это не является основанием. Я поинтересовался, что же тогда является основанием. Он сказал, что за ночную работу, согласно законодательству, институт должен доплачивать. Я сказал, что готов подписать любую бумагу, в которой отрекусь от всех доплат всех законодательств мира, что, в конце концов, договор со мной заключен на одну десятую ставки и я по этому договору должен находиться на работе четыре часа в неделю, а я фактически нахожусь на работе сорок пять часов в неделю (пять дней в неделю по девять часов, согласно нововведенной нормированности рабочего дня), и по вышеупомянутому законодательству мне также надо доплачивать, но никто почему-то не доплачивает, и, стало быть, все точно так же нормально должно получиться и с ночной работой. Он сказал, что наш разговор беспредметный и что ему некогда. Я вышел из кабинета и тут же захотел создать микстуру перевоспитания – такая вот у меня родилась мечта, я родил ее прямо под порогом кабинета замдиректора.

Живо представил я себе, как незаметно наливаю этому прекрасному человеку в чашечку с его дурацким кофе, свежезаваренным губастой куклой-секретаршей, капельку прозрачной жидкости из пробирки, он выпивает, глаза его вдруг наполняются слезами, он начинает плакать и сопереживать волшебникам, начинает их уважать и любить, начинает любить науку и перестает выслуживаться перед начальством, перестает бездумно и рьяно исполнять феерические по своему безразличию к сути дела приказы сверху – бюрократ проклятый – и перестает мешать нам работать, и начинает, наоборот, помогать и участливо спрашивать, может, нам чего-нибудь нужно для работы, и старается раздобыть необходимое и порадовать нас. Но жидкости у меня такой не было. А рука бы не дрогнула, нет. Еще и секретарше бы плеснул, и охранникам, и тем, кто в Москве придумывает те формуляры, что жаждут исполнить наши исполнительные институтские администраторы, дабы где-то в Москве некий очковтиратель отчитался, что не сидит сложа руки, что якобы, сочиняя свои формуляры, обеспечивает результативность науки, террористическую и пожарную безопасность, увеличение зарплаты рядовых ученых и их здоровье.

Через несколько дней наступила суббота, я, как всегда, пошел на работу и на крыльце института увидел группу коллег, таких же сотрудников института. Все, конечно же, знакомые лица, все волшебники. Один старенький, но еще вполне живой доктор физматнаук, который двадцать лет назад уже был стареньким и учил меня-студента, и был моим кумиром, и остался им – скреб своей куриной лапкой стеклянную входную дверь, а за стеклом стоял барбос-охранник в черной форме и шевелил из стороны в сторону белым лицом на черном фоне неосвещенного фойе (белая рожа в черной пустоте), давая нам всем понять, что суббота день нерабочий, и никого он пускать не собирается. И не пустил. Мы простояли час. Курили в запрещенной зоне (ближе пятнадцати метров от входа), обсуждали научные новости. Подходили еще волшебники, тоже скреблись, тоже безрезультатно.

На следующий день, в воскресенье, ноги сами принесли меня к рабочему крыльцу – я просто, сидя дома на стуле, задумался на минутку, а очнулся от того, что дергал закрытую институтскую дверь. Никого перед дверью не было, и я поскребся. Белая рожа в черной пустоте не пустила меня. На обратном пути я встретил одного за другим трех коллег с отрешенным зомби-взглядом. Заступая им путь, я возвращал их в реальный мир и сообщал, что на работу меня не пустили. Они благодарили и шли дальше – пытать свою собственную судьбу. Глядя на них, я припомнил, что, кажется, когда я сам шел на работу, мне тоже кто-то встречался и что-то говорил про воскресенье и закрытую дверь.

В понедельник я пошел на прием к новому директору. Объяснил ему, что эта новая охрана неправильно понимает свои обязанности, что старенькому доктору наук вообще-то тяжело ходить, а он по милости охраны сходил в субботу на работу зря. Но директор радостно рассмеялся и с искренним удовольствием отметил, что это очень хорошо, что я ему это рассказал, теперь он знает, что охрана работает как надо. Я вышел от директора и, не теряя ни минуты, принялся претворять в жизнь свою мечту.

Знаю, найдутся такие, скажут, нельзя это – нельзя перевоспитывать микстурами. Надо якобы с самого начала, с рождения, правильно воспитывать – в детском саду, в школе, в семье. А если не получилось, если не учился человек как следует, или родители ему достались не такие, или попал в дурную компанию, если неправильно воспитался, то перевоспитывать можно тюрьмой, телевизором или газетами, или интернетом с фильмами… а те, кто помнит древние времена, уверены, что можно перевоспитывать и книгами – Достоевским и Толстым, Лесковым и Пушкиным. Но микстурами – это якобы нельзя, это нарушение свободы, это противоестественно или безнравственно, и все в таком роде. Я на это ответил бы: «Нет, можно».

Замысел мой состоял в том, что отношение к окружающим зашито в генах, и надо только найти нужный участок гена и вклеить на это место любовь к людям, из эгоиста сделать альтруиста – если сравнить человеческий геном с книгой, то задача бы ставилась так: найти нужную страницу, вырвать ее и вклеить на это место страницу с правильным текстом. А если человек уже относится к людям хорошо, то эта операция никак на нем не отразится.

Как доставить нужный кусочек в клетку и как вставить нужный ген на нужное место, это уже известно – этим занимаются генные инженеры. Мне оставалось только определить нужный участок гена и то, что именно нужно туда вклеить.

Опыты я проводил на себе. Страховал меня один аспирант, которого я посвятил в свою работу на тот случай, если я ошибусь фатально.

Несколько раз я действительно ошибался – во мне происходили генные модификации, которых я не планировал. То становился сверхчувствительным и начинал плакать от Бетховена, то агрессивен, и тогда я не мог удержаться и шел вечером драться с гопниками – на Первомайку. Под конец для проверки я уже осознанно вклеил себе «подлеца», и мне потом стоило большого труда уговорить себя принять правильную, заранее приготовленную микстуру и стать обратно хорошим человеком.

Микстуру перевоспитания я создал и напоил ею и администрацию института, и всех секретарш, и всю охрану вместе с начальником охраны.

Охрану нам поменяли на старую – вернули нам наших милых бабушек-вахтерш, так что зря я мучился и напаивал барбосов в черной форме. А курить разрешили вообще в кабинетах, как было до меня, еще в СССР.

Вскорости меня пригласил замдиректора и предложил мне служебную квартиру, но я отказался – привык уже к общаге, да и есть люди, которым квартира нужнее. И зажили мы как прежде – душа в душу с администрацией.

Как-то раз мой аспирант попросил у меня немножко микстуры. Я не стал спрашивать? куда она ему нужна, дал так. Потом он попросил еще, потом еще…

А через полгода в Академгородке начали сажать директоров институтов и завлабов. Одни, как оказалось, воровали государственные деньги, другие продавали родину, разбалтывая научные секреты нашим врагам… кто-то сел за коррупцию и взяточничество, кто-то убежал за границу из-за недостачи. Нашего посадили за кумовство – он, подлец, на работу принял жену, сына и жену сына и платил им всем зарплату.

Академгородок сотрясался от подобных новостей. Регулярно работала столичная ФСБ, министерство образования и науки присылало различные комиссии и проверки. Где-то через год у нас пересажали почти всех, даже ректора университета. Новых директоров не назначали, поэтому директорские функции исполняли «временно исполняющие обязанности» (врио).

А меня выгнали из общаги. Что-то там у меня оказалось неправильно – выяснилось, что по закону мне общага не полагалась.

Снимать квартиру мне было не по карману. Но я узнал, что общагу дают охранникам. А тут еще наукой стало заниматься неинтересно – эти ВРИО совсем нас измучили. Поэтому я уволился из института и пошел в охранники. Сейчас охраняю институт. Но не свой, а соседний. В черной форме с белым лицом – не пускаю никого на работу по выходным и праздничным дням.

Сижу один на работе, разгадываю кроссворды, пью чай и думаю: надо было сделать мою микстуру заразной, чтоб альтруизм передавался как болезнь, воздушно-капельным путем, чтоб до Москвы дочихнули этот альтруизм, чтоб по всему миру его разбрызгали. Я ведь мог. Пожалел чего-то… из соображений безопасности.